Проекты  tm-vitim.org :  /dashkov   /rezonans   /photoes  
Каталог рецензий "Резонанс" Rambler's Top100 Поиск ' Добавить рецензию ' Авторские права ' Соглашение ' О проекте

???? ? ???????

Ритуал вездесущ. Более нигде и никогда Ритуал не был столь требователен и обязателен к исполнению. Ритуал, унаследованный от незапамятного прошлого, Ритуал, слепо исполнявшийся предками и нынешними обитателями Замка. Несть им числа...
Мервин Пик

Я – бабочка в душной сети Ритуалов.
Свободнорожденный, свободным я не был
Без тебя. Покажи мне, где небо.
Арм-Анн

На корешке этой книги вполне могло быть написано "том второй": первый сборник повестей и рассказов Марины и Сергея Дяченко – "Корни Камня" – вышел в серии "Заклятые миры" год назад. И вот теперь – продолжение: короткий роман "Ритуал", новые повести и рассказы, в большинстве своем написанные за последний год.

Итак, перед нами – полное собрание малой прозы Дяченко (за исключением чУдных "Сказок для Стаськи"), а значит, можно подводить "предварительные итоги".

Обрывки:
Дяченко Марина и Сергей... Киевские писатели... Дебютный роман "Привратник" (1994), первая часть тетралогии "Скитальцы"... На сегодняшний... одиннадцать романов и пять повестей... Премии "Интерпресскон", "Меч в камне", "Лунный меч", "Еврокон", а также...
Дочь Стася... кот Дюшес...
...в число лучших отечественных фантастов.

Началось все именно с повестей. Первый вариант "Горелой Башни" и литературный сценарий "Лунные братья" были написаны еще до "Привратника" и долго ждали своего часа. "Башня" промелькнула в книге о заклятьях, которую судорожно перелистывает в "Шраме" Эгерт Солль, и, переработанная, стала одним из лучших творений Дяченко. "Братья" – история легендарного разбойника-опришка Олексы Довбуша – перекинули мостик между этнографической фантастикой Михаила Коцюбинского и мистерией "Ведьминого века".

И не случайно вторая книга Дяченко (и, увы, последняя, изданная на Украине – сборник "Ритуал" 1996 года) имела подзаголовок: "Роман. Повесть. Рассказ". Именно в этих трех измерениях и существует до сих пор проза киевского дуэта. Впрочем, последние повести явно перешагнули границы жанров и видов: даже если не знать, что "Зеленая карта" и "Последний Дон Кихот" стали основой для сценария и пьесы, – их "киношная" и "театральная природа" очевидна для читателя. Авторы и не скрывают этого, даже с удовольствием подчеркивают.

Набоков называл свои рассказы куколками романов – или, продолжая аналогию, особым видом бабочек, более мелким и со своей расцветкой.

Малая проза Дяченко спряталась в тени их романов. Это и понятно: рассказы более похожи на этюды, в которых действие прерывается, как раз когда читатель входит во вкус; вот – эпизод, показанный сторонним наблюдателем; вот – концентрированный сюжет, который вполне мог бы стать (а может быть, и станет) основой для романа; странный гибрид футурологического очерка и лирического наброска... Фэнтези, притча, вполне реалистическая повесть о сегодняшнем Киеве...

Одно из двух наиболее распространенных обвинений в адрес Дяченко гласит: "Они совершенно не прорабатывают мир" (второе – "У них во всех книгах один и тот же сюжет"). Не уверен, что это относится ко всем романам Дяченко, но в рассказах и повестях мир, где происходит действие, и в самом деле едва намечен.

Вопросы о мироустройстве "Пещеры", "Казни" или "Армагед-дома" возникают сами собой, ответы же не даются. Отчасти потому, что они очевидны для героев (которые об этом даже не задумываются, как мы не вспоминаем каждый день об уставе ООН), отчасти – потому, что ответы никому не известны (как возникла Пещера? кто насылает на мир апокалипсис?). Масштаб и впрямь мировой – но главные события происходят в одном городе и, более того, в одной душе. Все, что происходит за этими пределами – не более чем дальнее эхо.

"Я забирался немыслимо далеко от родного замка, я бродил в чужих землях, служил актером в бродячей труппе, полгода плавал матросом на пиратском корабле, я был главным судьей в большом городе, название которого ничего тебе не скажет..." Эти слова произносит герой повести "Бастард"; он обошел весь мир, но сына обрел, только вернувшись.

В самом деле – не все ли равно, в какую эпоху живет Алонсо Кихано Последний и какой строй царит там, за стенами замка? И что лежит за пределами того двора-колодца, который наблюдает с балкона мальчик-калека? И откуда приходят люди-василиски? И...

Этот мир замкнут. Принципиально замкнут. В него можно попасть, и его можно покинуть, но сама сфера останется нерушимой – до тех пор, пока герои не разрушат ее изнутри.

– После того, как отвалится люк, назад пути не будет, – сказал Бог. – Мне, собственно все равно... Ну почему ты мне не веришь?!
Щек молчал и кусал губы.
Дана улыбнулась:
– Ты увидишь, Щек... Там облака...
Люк упал".

Короткий рассказ "Вне" написан о прорыве. Почему люди безвыходно живут под защитой купола – неизвестно. Что ждет снаружи тех, кто решил выбраться – тем более. "Только ведь жить там, Щек, нельзя. Нечего кушать и нечем дышать, и отовсюду лезет такая-сякая гадость..." Или же: "Там жизнь... там небо..." Или – или. Ответ неизвестен, непредсказуем – и тем более желанен.

"Малый", привычный мир, в котором живут герои Дяченко, зачастую неуютен и страшен – но еще больше страшит неизвестность, в которую надо шагнуть.

Причины этого "надо" не всегда очевидны. Иногда – ощущение безысходности, которую нельзя преодолеть. Иногда – неосознанный зов. И не сразу стремление становится выбором.


Роману "Ритуал" выпала не очень счастливая судьба. Нельзя сказать, что его не заметили читатели, и журнал "Если" встретил роман доброжелательной рецензией В.Ревича, – но "Шрам", опубликованный в том же году, явно затмил его. ""Ритуал"... не повторил блистательного успеха "Привратника", – заметил один критик. "...Сборник "Ритуал", составленный из вещей хороших, но не выдающихся и, как мне кажется, непринципиальных для Дяченко", – утвердил приговор другой. В результате, "Ритуал" не попал ни в один номинационный список и едва ли не затерялся среди более поздних книг Дяченко. Впрочем, я не раз убеждался: свои почитатели у него есть, большей частью, что неудивительно, среди лучшей половины человечества.

Теперь, четыре года спустя, роман выглядит несколько по-иному: не как полуудача начинающих писателей (хотя я не согласен с таким мнением), но как необходимая часть того, что можно назвать "миром Дяченко". Мира, который пока что заканчивается "Армагед-домом" – и теми повестями, которые вы держите в руках.

Из интервью Марины Дяченко: "Когда говорят о "направлении в фантастике", мне представляется этакий спрут, потрясающий щупальцами-направлениями. И мы запутались в этих щупальцах – начинали с незамутненной волшебной сказки, потом по-злодейски изменили жанру, докатились теперь до так называемой фантастики социальной".

Итак, "незамутненная волшебная сказка". Самое, пожалуй, точное определение. Причем не просто незамутненная, но и красивая. В противовес поздним романам, здесь много всего, и все – игрушечное. Кроме людей.

Уж если королевства – так три пряничных державы, и правящие династии давным-давно породнились между собой. Уж если море – то бескрайнее, со страшными подводными чудищами. Если небо – то бездонное, с облаками, пушистыми птицами и разветвленными молниями. И волшебное зеркало. И загадочные пророчества. И пыхтящие бойцовые ежи вкупе с геральдическими кошками.

Это сказка. А страна Фантазия, как все мы знаем из "Бесконечной истории", – безгранична. И главное: прежде чем стать умной, глубокой, захватывающей, сказка должна быть вкусной. Чего-чего, а этого у "Ритуала" не отнять. Многие и многие детали симпатичны сами по себе и только во вторую очередь служат ходу повествования: огромный стеклянный оргАн, заклинание-отмычка "хорра-харр" – "рраха-ррох", гнезда калидонов... Здесь еще нет четкой строгости "Ведьминого века" и "Пещеры", каждая деталь которых, как в детективе, может оказаться ключевой. Это и не нарочитая аморфность "Армагед-дома", который следует изгибам человеческой жизни. Это – просто удовольствие для авторов и читателей.

Толкин говорил, что любая сказка, подобно картине, должна быть заключена в свою рамку, между "Давным-давно" и "Жили они долго и счастливо". Есть такая рамка и у "Ритуала": бездонное прошлое, из которого вышло двести поколений драконов и – безмятежное будущее?

Согласно Станиславу Лему (чье определение процитировал Анджей Сапковский), фэнтези – это сказка, лишенная оптимизма детерминизированной судьбы, это рассказ, в котором детерминизм судьбы подточен стохастикой случайности. Другими словами, это сказка, в которой может и не быть счастливого конца. Сказка – добавлю я, – познавшая опыт трагедии.

Вот поэтому "Ритуал" обрывается, так и не предложив читателям заветное "...стали они жить-поживать". Впервые мир Дяченко открывается будущему – вернее, предлагает каждому читателю создать свое окончание сказки. Пока что эта свобода ограничена тем самым детерминизмом, о котором говорил Лем. В финале враг повержен, принц-злодей опозорен, принцесса спасена, и, пройдя испытание, становится (вполне по законам мифа!) "невыносимо прекрасной".

"Книги обязаны хорошо кончаться", – заметил один из героев Толкина, а сам Профессор уточнил: "...сказки никогда по-настоящему не кончаются".

Новая встреча Армана с Ютой и их семейное счастье – все это за пределами романа. Вряд ли найдется такой читатель, который предположит, что Арману не выжить после сражения с Юккой, – но в книге прямо не сказано и обратного. Финал в большинстве других романов Дяченко – это стоп-кадр, резкая остановка, за которой – бесконечность вероятностей, неизвестных и самим авторам. Но если в "Ритуале" мы расстаемся только с главными героями, то в поздних романах – еще и с миром, замершим в точке, за которой возможно все – спасение, гибель, апокалипсис, Царство Божие... только не статус кво. Поздние романы показывают мир через судьбу человека; в "Ритуале" же, как и в гораздо более мрачном "Скруте", мир существует где-то на краю взгляда: герои меняются, проходя через него, но не связаны с ним. Поэтому вместо единого полотна Средиземья или водной глади Земноморья мы видим – совсем как в волшебном зеркале Армана – много разрозненных картинок. Говорю это не в упрек: целостный мир такой книге не нужен, так же как экскурсы в историю, климатологию и оружейное дело.

Главная удача "Ритуала" в том, что этот игрушечный мир авторы населили живыми людьми. Верная интонация найдена не сразу и поэтому в первых главах иногда мелькает: "августейшая пленница", "негодница Юта"... "Негодницу" вряд ли можно воспринимать всерьез, слишком уж велика дистанция между нею и "настоящей" Ютой. Но далее Дяченко, по счастью, отказываются от авторских комментариев, даже таких ненавязчивых, и возвращаются к показу, а не рассказыванию. (Как не вспомнить о том, что Марина – актриса, а Сергей – сценарист!)

Что же показано в "Ритуале"?

Тут я вынужден попросить у читателя прощения, поскольку отчасти повторю то, что уже говорил в послесловии к другой книге Дяченко – роману "Казнь". Что делать! И там речь шла о "Ритуале", а моя точка зрения на этот роман не изменилась.

Если в "Привратнике" Дяченко нашли одну из главных своих тем – тему нравственного выбора, то во второй своей книге воплотили другую, не менее важную. Это тема роли – или, если угодно, ритуала. Не прибегая к терминам социальной психологии, авторы намечают – пока еще только намечают – систему, которой останутся верны до последнего времени. Мир статичен, поскольку люди (драконы, ведьмы, мутанты, политики – не важно) существуют в рамках изначальных ролей. Каждый ведет себя так, как ему предписано обычаями, законами общества или его собственной природы. Это понятно. Это закономерно.

"Ты славен, сын... и славна твоя добыча. Исполни волю отцов и праотцов своих, вкуси венценосную пленницу в согласии с Ритуалом, как подобает носящему пламя..."

Именно поэтому герои обречены. Дракон должен пожрать принцессу, отказавшись от самого себя – поэта. Невинная девушка должна стать жертвой морского чудовища. ("Да не нужна ему супруга ваша, поверьте, – объясняет колдун королю, – ему лишь бы сожрать, ритуал свой исполнить...")

И не случайно тщательное исполнение Ритуала – кто бы его ни соблюдал – зачастую изображается в романе как нечто постыдное, нелепое или жуткое.

"...человек, который летал на драконе, не может жить согласно дворцовым Ритуалам".

Очаровательны государственные праздники Верхней Конты – кто станет спорить? Но и они, в конце концов, становятся поводом для парада тщеславия – и заплаканная Юта убегает из гостиной. Принц Контестарии, по обычаю, совершает подвиг при восшествии на престол, – но чем оборачивается геройство Остина, да и каковы его причины? Ритуал пожирает человека – Арм-Анн и Юкка только реализуют эту простую метафору. Ритуал освобождает человека от необходимости выбора: все действия продуманы загодя и за него. Ритуал слеп: иной точки зрения он органически не может принять. То, что для рода непобедимого Сам-Ара "преуспеяние в промысле", для Юты – просто людоедство ("Какое... неудачное слово", – морщится Арман.) Ритуал неизменен; а тот, кто все же пытается его обойти – "выродок" и "ничтожество", даже в своих глазах.

Следование Ритуалу означает гибель человека. А в более поздних книгах Дяченко – и гибель всего мира. (Есть, разумеется, и исключение, – но о нем после.)

Назовите это не ритуалами, а "стереотипами поведения" – мифологическими (в "Ведьмином веке"), психологическими или социальными (как в "Пещере" и "Армагед-доме"). Важно одно: если люди не отбросят их, мир обречен. Поэтому перед всеми героями Дяченко стоит, по сути, одна задача. Отказаться. Отбросить. Преодолеть. А значит – принять свою инаковость, свое отличие от других. А значит – полюбить.

"...Но любовь наша возникла именно из-за различий меж нами – отнюдь не из-за сходства в облике или вкусах, нет, именно различиями была порождена эта любовь, и именно она стала тем мостиком, что неожиданно соединил края бездонной пропасти, нас разделяющей".
"Левая рука Тьмы", один из лучших романов о любви.

Герои Дяченко (в отличие от самих писателей – смотри эссе "Обратная сторона луны") не рефлексируют о любви, но их поступки определяются ею. Впрочем, об этом довольно писали критики, и нет, я думаю, такого читателя, который не заметил бы этого. Отмечу только некоторые важные моменты.

Прежде всего, любовь у Дяченко ярче всего проявляет человеческую сущность человека (простите за тавтологию). Кто предстает перед нами в финале "Ритуала"? Дракон? принцесса? "Распростертый на песке человек смотрел на женщину, прикованную к скале. В лучах высокого солнца она была невыносимо прекрасна". Человек. Женщина. Не более. Никаких определений и конкретизаций – поскольку они, как я уже говорил, навязаны героям и, в сущности, чужды им.

Любовь – это выбор. Ее приходится ежечасно подтверждать, поверять – иногда вопреки здравому смыслу, инстинкту самосохранения и соображениям высшей целесообразности. Любовь приравнивается к борьбе с судьбой или, если угодно, гомеостатическим мирозданием. В "Ритуале" и "Шраме" герои идут наперекор предсказаниям, отказываясь от спокойной, нормальной жизни ради тех, кого они любят. В "Ведьмином веке" и "Пещере" подобный выбор ставит под угрозу весь мир; может быть, спасает, может быть, губит. Во всяком случае, жизнь выходит из кругов предопределения.

Выбор – писатели не устают это подчеркивать – всегда странен. Выбор – это неестественное поведение. (Хотя... В эссе "Обратная сторона луны" речь идет, помимо прочего, о биологических корнях альтруизма.) Вспомним:

"Этот, обезумевший, шел до конца. Не ярость вела его – нечто большее, чем ярость, огромное и чудовищу недоступное. И, поняв это, потомок Юкки впервые в жизни испугался.
Не дракона – дракон издыхал. Испугался того, что двигало им. Того, что превратило страх смерти – святой, всеми владеющий страх – в посмешище"

("Ритуал").

"Назови мне слово, взмолилась она молча. Объясни мне, как это называется у людей, что за имя у этого зова, который держит меня за горло – но все равно не может вытянуть, как называется... Слово, Клавдий, назови мне...
Он молчал. Огонь поднимался и расцветал, и ветер нежно теребил его оранжевые ленточки.
ПОЧЕМУ, Клавдий? ТЫ это делаешь – почему?..
Он молчал"

("Ведьмин век").

"Он не мог осознать это чувство и не мог ему противиться – оно оказалось столь же сильным, как инстинкт самосохранения.
А этой страсти – жить во что бы то ни стало – чудовищный сааг был подвержен точно так же, как и кроткая сарна.
Потому что сейчас, в последние мгновения прыжка, он осознал своим мутным сознанием зверя, что вонзая когти в странную добычу...
Мир в его глазах раздвоился.
Тот его осколок, что не имел названия, прокричал слово, ничего саагу не сказавшее – просто набор звуков...
Но, вонзая когти в странную добычу, он уничтожит сам себя.
Что-то очень важное в себе.
Право на...
То, чего хочет лишить его затаившаяся в переходах, вооруженная хлыстом темнота"

("Пещера").

"Любовь" и "свобода воли" оказываются синонимами.

В послесловии к "Казни" я писал, что для Дяченко важен сам выбор, а не его последствия, которые нельзя предсказать. Теперь мне хотелось бы уточнить: непредсказуемы лишь последствия истинно свободного выбора. Если же выбор ошибочен – какими бы высокими побуждениями ни руководствовался герой, катастрофа неизбежна. Так, Арман полагает, что Юта будет с ним несчастна, и подстраивает ее спасение; Юта искренне радуется героизму Остина – и оба совершают ошибку. На другом конце "спектра" – "Армагед-дом", в котором материнская любовь заставляет Лидку совершать подлость за подлостью. И посредине – "Скрут", в котором перед героем нет иного выхода, кроме предательства любви.

"...и со жгучей болью в сердце я понял, как ненужно, мелко и как обманчиво было все то, что нам мешало любить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе".
Финал пронзительного рассказа Чехова, который так и называется – "О любви".

Только в последних своих произведениях Дяченко вводят новый фактор – веру. С.Бережной остроумно заметил, что Бог в книгах Дяченко (нигде не названный) похож на Леонида Горбовского: он помогает героям из всех возможных решений выбирать самое доброе. Не самое рациональное, но самое доброе.

Критик в то время еще не читал "Армагед-дома", где происходит примечательный диалог:

– Бог ведь не станет требовать человеческой жертвы? Грешно даже думать так...
– Смотря какой Бог, – сказала Лидка, еле разжимая губы. Андрей нахмурился:
– Нет... Настоящий Бог – не станет.

Если и так, то Бог этот абсолютно трансцедентен. Слишком чужды, безличны силы, которые управляют миром "Армагед-дома". Есть религия, есть церкви, даже секты, есть, наконец, мистические легенды, но Бога – нет. Человеку и человечеству не на кого опереться, только на самого себя. Поэтому и вера может быть направлена только на человека.

Подобный антропологизм – вполне в традициях советской фантастики (естественным завершением такого подхода оказалась повесть В.Рыбакова "Трудно стать Богом", а гениальным опровержением – "Сталкер"). Но корни его куда более древние, и среди других его названий есть и такое: "донкихотство".

Паломничество Дон Кихота, которое обязательно должно начаться именно двадцать восьмого июля, – это и есть тот Ритуал, который выламывается из общего ряда. Его цель и в самом деле – защита человека. Его суть – вера.

Сервантесу удалось создать образ или, вернее, ситуацию, которая, вне зависимости от его воли, наполнилась множеством взаимоисключающих смыслов. Кого мы предпочтем увидеть – фанатика, грозившего костром тем еретикам, которые не верят в истинность рыцарских романов? философа, рассуждавшего о золотом веке? безумца, затоптанного свиньями? В повести "Последний Дон Кихот" авторы нашли удачную метафору: подлинный Рыцарь был один, а все интерпретации, накопившиеся за четыре века, суть его потомки, несовершенные копии.

– ...Почему вот он, Рыцарь Печального Образа, почему он превзошел славой всех своих потомков? Которые, согласно традиции, тоже пускались в путь?
– Потому что он был первый.
– И это тоже... Но все-таки, Альдонса... вот посмотри на него. И посмотри на них, – Алонсо обвел рукой комнату, указывая на портреты предков. – Тщеславный Мигель Кихано, подражатель Алонсо Кихано-второй... Селестин, Кристобаль, Алонсо-третий... Диего... А Рыцарь Печального Образа был одновременно фанатиком, средоточием благородства, дураком, мудрецом, сумасшедшим, философом, честолюбцем...

Конечно же, сервантесовский роман – это вовсе не роман, и его литературные достоинства не столь важны. Это не книга – это миф. ("Кроме того... ведь, если говорить откровенно, сам "Дон-Кихот" написан из рук вон плохо... Этот авторский, извините меня, непрофессионализм, неумение раскрыть характер героя...", – встревает в разговор Авельянеда.*)

Теперь к славному братству рыцарей из Ламанчи прибавился еще один – Алонсо Кихано Добрый, Утративший Веру.

Две тысячи лет длится спор Петра и Павла: что важнее – вера или дела человеческие? Дон Кихот не знает такого противопоставления – его вера и есть его дела (и наоборот); но тем больнее разрыв между идеей и результатами ее воплощения.

Спор о том, нужны ли обществу дон-кихоты, начатый еще Тургеневым, ко времени действия повести Дяченко уже давно закончен. Нужны, как оказалось, Авельянеда и "Амадис против Фрестона". Но не случайно и Авельянеда, и Карраско чувствуют себя в присутствии Алонсо не очень уверенно. Они полностью убеждены в своих принципах, они, если вспомнить афоризм Уайльда, всему знают цену и ничему – ценности. И все же... мысль, что есть человек, который, несмотря ни на что, выйдет на дорогу в шлеме – бритвенном тазике, не дает им покоя. Он – другой, и такая жизнь – возможна.

– Золотой Век никогда не настанет, – жестко сказал Алонсо. – Вернее... нет. Не так. Не знаю, настанет ли Золотой Век. Знаю, что должен идти... Что на дороге должен быть Дон-Кихот. Что он должен любить Дульсинею...

Никакой пользы от странствия Дон-Кихота не будет. Будут унижения, поражения и, вероятно, смерть. "Потому что это путь Дон-Кихота, иначе нельзя..." "...Хоть один человек среди всего этого прекрасного и несправедливого мира пустится в дорогу не ради собственной выгоды, а ради тех, кому кроме Дон-Кихота – никто не поможет..."

Бессилие Алонсо задано изначально – он не может защитить Панчиту, он не отвечает на филиппики Карраско и Авельянеды, его мучают наследственные страхи. Он предан любимым человеком; он отрекается от своей цели.

– Я не верю, – с ужасом сказал Алонсо. – У меня будто веру... удалили. Вырезали, как гланды. Я не могу! Все...

С ужасом, потому что вера – естественное состояние человека, а Дон Кихот, безусловно, – естественный человек, существующий вне общественных договоров, среди незамутненных моральных понятий. Но времена, как было сказано, изменились, и теперь только вера и любовь (что, в сущности, одно и то же, подобно Альдонсе и Дульсинее) – только вера и любовь могут поддержать решимость последнего из рода Кихано. Исчезла вторая – пропала и первая. "...Дульсинея мертва. А если нет Дульсинеи – к чему все это? К чему все? Грязь ради грязи, блевотина ради блевотины?"

Та "вера", которую обретают в финале Альдонса и Алонсо, имеет мало общего с верой в человечество. Миссия Дон Кихота теперь окончательно избавилась от земных целей. "Пусть наш мир невозможно изменить к лучшему... но если мы не попытаемся этого сделать – мы недостойны и этого, несовершенного, мира!" Новый Дон Кихот – не борец или, точнее, не столько борец (потому что великаны и мельницы никуда не делись), сколько напоминание и символ. "А пока Дон-Кихот идет по дороге... есть надежда".


По отношению к "Последнему Дон Кихоту" повесть "Зеленая карта" построена зеркально: Алонсо терпит поражение, отказываясь покинуть дом, но такое же решение Димы Шубина означает его победу.

"Внешний мир" в "Дон Кихоте" – "Пустыня. Горячий ветер, растрескавшаяся земля. Белые кости... И стервятники, стервятники в небе, орды стервятников, на всех не хватит добычи..." Соединенные Штаты Америки в "Зеленой карте" – такой же антимир, тот свет, в котором все не так, как здесь, и живут там словно инопланетяне. Ламанчскую деревушку необходимо покинуть, чтобы люди получили надежду на нормальную жизнь; из Киева необходимо уехать, потому что нормальной жизни в нем не будет никогда. Путь Дон Кихота – паломничество и подвиг; путь семьи Шубиных – бегство от чумы.

– Только не подумай, что Америка поголовно питается чизбургерами, – усмехнулась Ольга. – Штамп номер пятьдесят два. Человеку, который никогда там не был, очень легко оперировать штампами. Америка – страна целлулоида, Америка – страна бездуховности, прямо советская пропаганда сразу вспоминается... Блин. Диснейленд, Мак-Дональдс, Голливуд.
Дима молчал.

Повторяется ситуация "Дон Кихота": возразить нечего, потому что все равно ничего не объяснишь. Не случайно "Зеленую карту" обрамляют мысли школьника Жени Шубина о Киеве. В начале: "За что я люблю свой город. Сочинение. План. Первое – Киев древний город со славной историей. Скукотища... Второе – Киев красивый город с зелеными насаждениями, парками, памятниками архитектуры, музеями... что там еще? Цирком. Зоопарком". И в конце: "Я люблю мой город... да не знаю, за что его люблю". Любовь к родине, как и всякая любовь, иррациональна. Патриотизм, насаждаемый сверху, внушаемый в школах, газетах и телепередачах – лжив от начала до конца. Лжив, потому что формализован. Еще один ритуал.

Женя не хочет бросать футбольный клуб; Дима, советский интеллигент, не может и не хочет оказаться в абсолютно чужом для него мире. Но в основе их решений и поступков – не логика, а инстинкт. "Синдром кота". Мораль повести – если из нее можно вывести мораль – тавтологична: дом там, где дом, и никак иначе. "Зеленая карта" – вовсе не о том, почему "нашим" не следует уезжать в Америку; она, скорее, о том, почему именно эти люди не смогут там жить.

Ольга лишена чувства дома. (Вообще, надо заметить, что уверенные в себе, самостоятельные и деловые женщины у Дяченко – Тория, Лидка, Альдонса, Ольга – гораздо чаще склонны совершать ошибки, а то и предательства, чем пассивные и рефлексирующие.) Все, что она делает, все, чего добивается – в первую очередь для сына; но – и тут снова приходится вспомнить Лидку – тем самым она разрушает семью. Для Ольги закрыты и мир Женькиных фантазий, где даже монахи играют в футбол и разговаривают фотографии, и жизнь мужа, который для нее – пусть только на время! – становится "неудачником" и "попрошайкой". То, что она делает – правильно, разумно, рационально, жестко. Она как профессиональный журналист лучше других видит, что происходит в стране. Она знает, что в Америке семье будет лучше. Ольга – человек нового мироощущения, приспособленный к той эпохе, в которой Дима никогда не будет своим.

Старые подгнившие журналы для Димы – память, для Ольги – мусор. В "Последнем Дон Кихоте" нет сцены сожжения рыцарских романов; костер из старых подшивок в "Зеленой карте" как бы восполняет этот пробел.

Конечно, я несколько утрирую, но мне важно подчеркнуть именно эти черты характера Ольги. В конце концов, каждый из персонажей "Зеленой карты" закрыт в себе и не может – не хочет – поставить себя на место другого. И все-таки повесть – в такой же мере о распаде семьи, в какой – о попытках преодолеть отчуждение. Вполне в духе классической литературы: история одной семьи как пример того, что происходит со всем обществом. Все русские семейные романы – романы социальные. ("У нас теперь это все переворотилось и только укладывается". Какой публицист дал столь точную характеристику великих реформ? Герой "Анны Карениной".)

Я не знаю, есть ли надежда для страны; но для человека надежда остается.

"Все правильно, – думает Дима, выбросив самолетик, сложенный из авиабилета. – Теперь все будет хорошо". (Еще одна внутренняя перекличка сборника: самолетик Димы, который "не должен был лететь", "слишком узенький клочок бумаги, слишком малая площадь крыла" – и миниатюрная модель Егора, мальчика-инвалида из рассказа "Крыло", – воплощение мечты, которая продолжает жить и после смерти.** Первый самолетик – окончательный отказ от бегства, второй – неосуществимое стремление.)

Надежда для человека – в чем она? В том, что не исполняются футурологические прогнозы; в том, что люди останутся самими собой и через сто лет (эссе "Обратная сторона луны"). В человеческом достоинстве. В одиночестве, благодаря которому мы познаем самих себя. В любви, сочувствии, понимании и прощении.

А иначе – "мы недостойны и этого, несовершенного, мира".



* Имя этого персонажа – шутка авторов, понятная каждому, кто хорошо помнит второй том "Дон Кихота" или хотя бы биографию Сервантеса.

** Здесь я говорю лишь об одном из двух равноправных (равноправных ли?) вариантов финала. И на авторской странице Дяченко, и в сборнике представлены два эпилога: первый – условно-оптимистичный и второй – трагичный. После весьма оживленного обсуждения рассказа в Интернете авторы так и не смогли решить, какой из двух финалов лучше – и в результате решили сохранить оба. Игровой момент (гипертекст в духе Павича) здесь играет роль второстепенную. Конечно же, восприятие "Крыла" зависит от того, в какой последовательности вы прочитаете эпилоги; обладатель книжного варианта возможности такого выбора лишен.


??????.
Рецензент(ы):
  • ?????? ?????????
    На:
  • «??????». ?????? ? ?????? ???????.
    Рецензию предоставил(а): ????? ????? ????

  • Каталог рецензий "Резонанс" — база данных с аннотациями, критическими статьями, обзорами и отзывами на различные литературные произведения (рассказы, повести, романы, сборники).
    Rambler's Top100