[01] [02]

        ...А потом настало время проститься со всем и, может быть, таким
образом расплатиться за все.
        Предчувствуя свой конец, Бут вспоминал прошлое и думал, что ему
грех жаловаться, хотя, конечно, перед смертью не надышишься. Он умирал,
вкусив счастья, обласканный судьбой и поклонниками. Его критики были
вменяемы, многие из них числились близкими приятелями. Он повидал свет,
вдоволь потешил тщеславие, любил красивых женщин, и те отвечали ему
взаимностью, имел двух прекрасных дочерей и трех внуков. Жена прощала ему
многое — может быть, слишком многое — оставаясь при этом истинным
украшением семейного фасада. Впрочем, и в святая святых все было очень
славно: взаимное уважение, общие интересы, а раньше — полноценный
гармоничный секс. Бут был многократным лауреатом чего-то там и членом
различных клубов, союзов, жюри и организаций. Он до последнего часа не мог
жаловаться на недостаток внимания, его уважали, с ним считались, к его
мнению прислушивались. К тому же его миновали старческий маразм и долгие
тяжелые болезни, доставляющие близким столько хлопот. Нет, на склоне лет он
не стал им обузой. Бут сохранил, что называется, искру таланта до конца
своих дней.
        По всему выходило: счастливчик. Но почему-то счастливчиком он себя
не чувствовал. Наоборот, он чувствовал себя глубоко несчастным.
        Все радикально изменилось за несколько часов. То, что прежде
казалось важным, сделалось смехотворным, зато кое-какие «мелочи» приобрели
огромное значение. Они занимали воображение Бута и причиняли настоящую,
теперь уже неизлечимую боль, поскольку не осталось времени, чтобы их
исправить. В тени смерти сверкали только неподдельные камни.
        По непонятной ему самому причине Бут отчетливо вспомнил, казалось
бы, ничем не примечательные эпизоды своей жизни: первую студенческую
попойку; калеку, которому дал деньги лет двадцать назад; ночь на берегу моря
с незнакомкой; запах цветущих садов одним апрельским вечером; тополя,
посеребренные луной... Острое сожаление о возможностях, утраченных
безвозвратно, постепенно вытесняло все чувства, воспоминания и ощущения. И
при любом раскладе в этом списке не было места книгам — ни чужим, ни
собственным.

                        *    *    *

        Агония оказалась непродолжительной и тихой. Бут умирал в своем
особняке и был избавлен от созерцания больничных потолков и ненужной
утомительной суеты персонала. Лежа на кровати в спальне, он видел, как за
окном плещется зеленое знамя листвы — это был каштан, посаженный его
руками. В бездонном голубом небе скользил серебристый крестик самолета —
словно улетающий символ веры, в которой Бут не нуждался и которую так и не
обрел.
        Потом его взгляд потускнел. Наползали сумерки, все заволакивала
мутная пелена, пошел снегопад из пепла... Милые плачущие девочки — искренне
любящие дочери, плоть от плоти — держали его за холодеющие морщинистые
руки, но не могли согреть...
        В тишине, подчеркнутой прежде лишь приглушенным щебетом птиц,
вдруг отчетливо раздался грохот барабанов: какой-то далекий, неистовый,
первозданный ритм, обещавший что-то невнятное, но пугающее.
        Все сделалось грязным от боли в сердце. Отвращение — вот, пожалуй,
последнее, что он осознал. Соленый от слез прощальный поцелуй жены был
предназначен изношенной немощной оболочке, из которой Бут уже выпорхнул...

                        *    *    *

        Но вскоре он получил кое-что взамен. Ему пришлось признать это,
когда он очнулся в кабине, словно проснулся после глубокого, слишком
глубокого сна.
        В кабине?! А как еще можно было назвать это замкнутое пространство,
ограниченное с шести сторон серыми поверхностями с какой-то неопределенной
фактурой? Бут не ощущал движения, но почему-то был уверен, что кабина
движется с постоянной и очень большой скоростью. Правда, он не мог сказать,
куда — вверх или вниз. Стенки кабины выглядели так, будто были сделаны из
гниющей плоти, испускающей при разложении тусклое свечение. Это напоминало
бестеневые лампы в операционной. И никаких запахов. Абсолютная стерильность.
        При жизни Бут не страдал клаустрофобией, но сейчас его охватил
страх, словно он оказался в засыпанной шахте — и даже не в шахте, потому
что никакой «поверхности» не существовало: единственный туннель пронизывал
Вселенную, представлявшую собой черный монолит. Ни света, ни звезд, ни намека
на жизненное пространство по ТУ сторону, ни кубического сантиметра
вожделенной пустоты... И сквозь этот туннель несся серый параллелепипед,
не похожий даже на гроб и заключавший в себе существо, которому снился долгий
сон о том, что оно жило, но теперь оно окончательно пробудилось.
        И оказалось наедине со страхом. Страх сдавливал череп. Что ж, по
крайней мере, у него был череп! Бут пытался ухватиться за эту позитивную
мысль. Тело... Словно откладывая самое важное на потом, он переключился с
собственного тела на стенки кабины. Прикоснулся к ним: не пластик, не
металл и не камень. Субстанция, отдаленно напоминающая высушенное вещество
мозга. Так решил Бут, видевший до этого только мозг домашних животных.
        Но, трогая стены, он невольно рассматривал и свои руки. Он узнал эти
руки. Руки тридцатилетнего Бута. Уже достаточно опытного, однако еще полного
жизненной силы и молодой злости. Черт возьми, в его положении едва ли
стоило вспоминать о ЖИЗНЕННОЙ силе!
        Он не знал, что и думать. Минувшая жизнь была слишком реальной, но
сейчас он ощущал себя вне возраста: он был чем-то, извлеченным из сломанной
куклы. Голой сущностью. Идеей куклы. И теперь уже не важно, что его без
спросу засунули в этот безликий темный костюм — мягкий, удобный, не
сковывающий движений, во всех отношениях НЕЗАМЕТНЫЙ. Без единого предмета
в карманах. Без единой подсказки, после которой разум мог бы затеять свою
новую игру в прятки с самим собой. Однако не было даже признаков игры.
        При жизни Бут не верил ни в Бога, ни в дьявола, но чуял присутствие
некой тайны бытия — неразрешимой и ускользающей. Как выяснилось, смерть не
уничтожила ни тайну, ни само бытие. Буту показалось, что все стало еще более
таинственным. На руке не было часов, и Бут постепенно склонялся к мысли, что
его клаустрофобия — следствие процессов, происходящих в мозгу, а те, в свою
очередь, — результат усилий реанимационной бригады. Таким образом, Бут мог
претендовать на то, что попадет в очередную книжонку типа «Они побывали
ТАМ» со своими бесценными впечатлениями, полученными в период клинической
смерти.
        Положим, он не видел сияния «рая» и роящихся душ, которые
возвращались домой, — ему досталась, так сказать, одиночная кабина-люкс
в экспрессе — и все-таки он был потрясен. При этом не вспотел, и пальцы
не дрожат — холоден, как мраморная статуя. Стук сердца напоминал работу
часового механизма — безразличный, ровный, механический звук, раздававшийся
через равные промежутки с точностью метронома. Страх был ведом только
сидящему ВНУТРИ. Именно тот Бут без возраста и пола мог сколько угодно
задыхаться, давиться ужасом, тщетно биться о стены новой тюрьмы...
        Так и было, пока кабина не остановилась. Одна из боковых стенок —
прежде совершенно гладкая — треснула пополам, и образовавшиеся створки
раздвинулись. Перед Бутом появился коридор, который отличался от
внутренностей кабины только своей горизонтальной протяженностью. Четыре
плоскости сходились, соблюдая непогрешимую перспективу, в точке абсолютной
черноты. Это был до предела упрощенный мирок геометрических абстракций,
прямых линий и углов, отрицавший «случайности» и «неправильности»,
которые присущи всему, в чем теплится жизнь.
        Буту вдруг пришло в голову, что ад — это не место, не пытки, не
страдания и боль, не унижение и принуждение, не рабство и не свобода, а
одинокое, бессмысленное блуждание в туннеле, прорытом сквозь окаменевшее
время, уже по ту сторону страха смерти — блуждание, при котором не
испытываешь ни голода, ни жажды, ни усталости. Ничего, кроме сводящего с ума
выбора: двигаться или оставаться в одной точке. Пребывать. Вечно.
        Он сделал свой выбор. Он пошел, отмеряя шагами отрезок на прямой
бесконечного безумия. Его рассудок пасовал, однако каким-то невероятным
образом Бут знал: тут произошло невозможное. Пространство и время были
разделены. Шагам и сердцебиению не соответствовали секунды. Им вообще ничего
не соответствовало.
        Безумие было красного цвета. Оно предупреждало о своем приближении:
вывеска больницы в тупике сумасшествия, перед порогом которой валяются
идиоты, делающие под себя, а внутри веселятся буйные. Бут уже слышал их
хохот в своей голове...
        То, что он принял за галлюцинацию, действительно оказалось вывеской.
Под красными буквами, составлявшими надпись «Канцелярия», была дверь. Бут
не колеблясь отворил ее и переступил порог. Ему почудилось, что он умер во
второй раз. И сколько еще смертей ожидают его, прежде чем наступит покой?
        В канцелярии не было ни одного листа бумаги, ни одной папки, полки,
скрепки. Здесь не было также шкафа или (ха-ха) компьютера. В комнате с
голыми стенами, испускавшими гнилостное сияние, был только стол, за которым
сидел человек и смотрел на Бута печальными глазами, полными понимания. До
Бута не сразу дошло, что человек как две капли воды похож на фотопортрет
Франца Кафки.
        — Отлично, — сказал Кафка. — Вот вы и прибыли.
        С этими словами он вытащил из стоящего справа от него контейнера
восковую фигурку, которая поразительно смахивала на Бута — идеальная
модель в масштабе примерно один к пятнадцати, — повертел ее в руках,
очевидно, сравнивая с оригиналом, и бросил в контейнер, стоящий слева. Смысл
этой операции так и остался для Бута загадкой. Поскольку в канцелярии не
наблюдалось ни единой канцелярской принадлежности, он предположил, что
контейнеры заменяют реестры. И еще он успел заметить, что сквозь грудь
фигурки была продета черная нитка, завязанная в узлы.
        Кафка надолго замолчал. Ничего не происходило. Наконец Бут
поинтересовался:
        — И что же дальше?
        — Не знаю, — ответил канцелярист, пожав плечами. — В некотором
смысле, это зависит от вас.
        — Хотя бы скажите, что мне делать. Для начала.
        — Да что душе угодно! Тут все к вашим услугам. Немыслимый выбор.
Почти без ограничений. Есть то, о чем вы не могли и мечтать. Только надо
немного привыкнуть. Поверьте, это не такое уж плохое местечко, каким его
описывали дилетанты. Да вы и сами скоро убедитесь. Наслаждайтесь собой, так
сказать, в чистом виде. Скучно не будет — это я вам обещаю. Да, чуть не
забыл! Одно маленькое предупреждение: никакой писанины!
        Бут изобразил на своем лице вежливое недоумение. Кафка улыбнулся:
        — Не думали же вы, в самом деле, что вам и здесь разрешат
заниматься этим?
        — Признаться, именно так я и думал, — возразил Бут, сочтя «одно
маленькое предупреждение» не слишком удачной шуткой.
        — Вот поэтому я вас и предупреждаю. Без глупостей! Да и кому,
собственно, вы собирались тут засорять мозги? Не мне же, черт подери?! Я
книг вообще не читаю.
        Бут был озадачен — и это еще слабо сказано. Он был неприятно
поражен нелепостью выдвинутого требования. Вроде бы он при жизни наигрался
в дурацкие игры, а теперь ему предлагали новую. И для начала он попытался
хотя бы выяснить правила.
        — А если я все-таки рискну? — спросил он и сразу же понял, что
это прозвучало легкомысленно.
        Кафка улыбнулся еще шире. Не переставая улыбаться, он покачал
головой, будто в шутку сокрушаясь от того, что ему попался настолько
непонятливый клиент.
        — Обожаю эту работу! — заметил он, вскакивая из-за
стола. — Пойдемте-ка, я вам кое-что покажу.
        И показал.

[01] [02]