[01] [02] [03]

     Я выматерилась и резко дернула рулем. Пикап едва не ткнулся в мятую
задницу автобуса своим бампером, но вовремя отвалил в сторону. Я снова
обернулась и поняла, что дело хреново. Крупнокалиберный пулемет на турели —
это серьезно, и не стоило ждать, пока мою жестянку разорвет в клочья и она
рассыпется на ходу... Спасибо, хоть дорога впереди прямая. Я схватила
автомат и на несколько секунд бросила руль. Высунулась из окна и всадила
в пикап весь магазин.
     Ствол, конечно, увело, но мне подвалила удача. В смысле, автобус
тряхнуло на колдобине так удачно, что я замочила и водителя, и стрелка в
кузове пикапа. Тачка вылетела с дороги на кукурузное поле и несколько раз
перевернулась, ломая турель и разбрасывая тела, будто тряпичных кукол.
Приятная картинка, но досмотреть до конца мне не удалось — правые колеса
автобуса уже шуршали по гравию обочины, и камни бомбардировали днище. Я с
трудом выровняла неповоротливую жестянку и продолжала давить на газ до тех
пор, пока не убедилась, что владения кукурузников остались позади. Особой
радости не испытала — наверняка миновала далеко не последняя и не самая
страшная угроза. Ну что ж, никто и не обещал, что дорога ТУДА будет усыпана
розами. Было бы легко — очередь из фраеров дешевых стояла бы. Не
протолкнешься.

                        4. ОН

     Барин зашевелился и начал пробираться поближе к костру, чтобы стащить
какую-нибудь жратву. А вот это уже лишнее, братец!.. Я будто смотрел киношку
на внутренней стороне моих закрытых век. Странная, искаженная картинка, да
еще в непривычном ракурсе — Барин крался, припадая к выщербленному
цементному полу. Я остановил его, послав жесткий приказ, и велел вернуться.
Когда-нибудь жадность погубит тебя, котяра. Неужели тебе мало мышей, которых
я привожу прямо в твои когти? Ну так я заставлю тебя охотиться, проклятый
лентяй!..
     Убедившись, что Барин возвращается, я прервал контакт и открыл глаза.
Несмотря на отсутствие луны, я видел довольно отчетливо. Вся жизнь прошла в
потемках, и теперь яркий солнечный свет лишь слепит меня. Поневоле приходится
действовать ночью, а днем забираться в норы потемнее.
     Внизу был гигантский цех, наполненный мертвыми проржавевшими
механизмами. Кое-где возвышались холмики нанесеной ветрами земли, на которых
бурно разрослись вездесущие сорняки. Эти холмики чертовски напоминали могилы.
Но, к сожалению, только напоминали. Я подумал о том, что сырья у меня хватит
в лучшем случае на неделю. Потом, если я не найду ничего подходящего,
ситуация станет критической. Шлюха, которая готовилась разродиться и за
встречу с которой я благодарил Черную Масью, связывала меня по рукам и
ногам. Мне придется следовать за нею, и я лишусь свободы передвижения...
     Я укусил себя за руку и сразу же увидел темные полукружия
кровоподтеков, проступившие на белой коже. Настолько белой, что она будто
светилась в темноте. Боль длилась секунду — зато потом нахлынула ясность,
и вернулся полный самоконтроль. Но ненадолго.
     Эта девка... Я буду не только следить за нею, но и охранять ее самым
тщательным образом. Беречь не только от физической угрозы, но и от
элементарного испуга. Возможно, придется кое-чем пожертвовать. Мне нужен
здоровый и вполне доношенный пацан. Я не хочу оказаться каким-нибудь
задохликом!
     В этот момент коротко взвизгнул Барин. Я узнал бы его голос из тысячи
воплей мартовских котов. Через мгновение я уже понял, что произошло
непоправимое. И все-таки я вышел на контакт, не мог отказать себе в этом —
для меня это был многократно испытанный способ пережить чужую смерть как
свою собственную. Ну, ПОЧТИ как свою собственную. Полезный опыт, который
мигом вправляет мозги — каждому, кто хоть на минуту забыл, зачем он здесь,
на этой грешной земле, и как легко забрать его отсюда.
     Меня захлестнула мощная волна боли, ужаса и гнева. Ужас и боль были не
моими, зато слепящая ярость принадлежала мне целиком. Несколько секунд
я агонизировал вместе с моим любимым котиком, которого ловко поймал и
прикончил ножом бродяга.
     Смерть, как всегда, завораживала. И, как всегда, я остановился на
границе кошмарной тьмы, то есть на границе дозволенного. Я знал свое место.
     Передо мной разверзлась пропасть. Оттуда дул леденящий душу ветер, от
которого шевелились волосы на голове и безжалостная игла страха пронизывала
позвоночник снизу доверху. Там, в той вечной тьме, вспыхивали и гасли
кольца света, который не был светом, а лишь иллюзией, порожденной моим
мозгом. Однажды я испытал нечто столь ужасное, что это едва не отвратило
меня от подобных экспериментов. Но смерть — это ведь тоже наркота, к тому
же доступная немногим. Сильнейшая наркота — куда там "дури" и опиуму!
И я знал, что не избавлюсь от влечения к ней, пока не получу свою последнюю
"дозу"...
     Я проводил Барина до безвидной ямы и следил за удалявшимся бесформенным
сгустком, пока его тень не канула во тьму. А затем, стиснув зубы, пытался
достойно перенести потерю, забыть о ноющем от страдания сердце и думать,
думать, думать.

                        5. ОНА

     Тем временем сгустились сумерки. Двигаться быстро стало опасно, тем
более что фары выбиты. Но ехать с включенным светом я и не решилась бы.
Лучше мишени не придумаешь... Перспектива голодной ночевки в чистом поле
меня абсолютно не привлекала. Найти бы заброшенную деревеньку да
подстрелить одичавшую скотинку... Помечтай, дуреха, помечтай!
     Но, видать, дуракам и впрямь везет. Не успела про деревеньку
дофантазировать, глянь, а справа, за рощицей, какое-то строение виднеется.
То ли дом, то ли элеватор полуразрушенный, в темноте не разберешь. Мне в
общем-то без разницы, лишь бы нору поглубже сыскать и до утра отсидеться.
     Конечно, весь этот выводок в салоне — только помеха. Мороки с ними
много, а толку никакого. Ручонки еще слабоваты, чтоб пушку держать... Потому,
прежде чем к развалинам сворачивать, притормозила я у обочины, обернулась и
строго так говорю:
     — А ну, малышня, брысь отсюда!
     Они — снова в плач. Девчонка одна голубоглазая, от горшка полвершка,
за руку меня схватила, целует и ноет:
     — Не прогоняй нас! Ты теперь наша мама!..
     Еще чего! Этого мне только не хватало — мамашей считаться и всякой
сопливой сволочи носы утирать! Между прочим, я строго слежу, чтоб не
забеременеть. Тут и так любой бабе тяжко приходится, среди мужичья
одичалого, а с брюхом и неделю не протянешь...
     — Отвали! — прикрикнула я на нее. Не выношу телячьих нежностей.
Сама ласки с малых лет не видала — и не надо. И уж конечно, никто мне
никогда рук не целовал... Только отчего-то вдруг сердце у меня заболело.
Ушиблась все-таки, наверное.
     — Выметайтесь! — почти кричу. — Сейчас выкину по одному!..
     Что тут поднялось! Завыли пуще прежнего. Орут, ползают передо мной,
ноги обнимать наперебой лезут... Я сидела как отмороженная, пока в глазах
щипать не начало. Причиной была пыль дорожная, а что же еще?
     С трудом их от себя оторвала. Голубоглазая — самая смелая, до
последнего цеплялась. Ну что ты им скажешь; куда будешь обузу эту девать?
Не в расход же пускать, в самом деле!
     И потом только я смекнула, что малышня мне и пригодиться может. Глядишь,
с работорговцами договорюсь, если, не дай Господь, встретиться доведется.
Или на патроны поменяю, когда совсем прижмет. Было бы только с кем
меняться...
     — Ладно, — соглашаюсь. — Только не хныкать, под ногами не путаться,
насчет жратвы не скулить! Сытую жизнь не обещаю. И в сортир чтобы просились;
мне тут ваше дерьмо цыплячье ни к чему!..
     По-моему, они слегка успокоились. Привыкли, значит, к такому обращению.
Это хорошо. В будущем им ни черта не светило, если только... Если только я
до того места не доберусь, куда мы с Ванькой рвануть решили. Но сначала мне
бы до тебя, Ванюша, добраться...
     Свернула я на проселочную дорогу, сорняком заросшую, и кое-как на малом
газу до рощицы дотарахтела. Решила тут автобус оставить и сходить-разведать,
свободна ли берлога, чтобы на "горячий" прием не нарваться. Вероятность
такая имелась. Слишком уж близко от тракта проезжего строение это торчало...
     Поставила жестянку так, чтобы ее ни с большой дороги, ни с развалин
было не видать. Взяла автомат и приказала:
     — Сидеть тихо! Если жить хотите, ни звука! Скоро вернусь. Стрельбу
услышите — вылазьте и расползайтесь по кустам. А если не вернусь, значит,
не повезло вам, детки...
     Гляжу — пискуны мои заткнулись, глазами большими на меня уставились,
точно совята. От страха дрожат, но внимают. Тошно мне сделалось — то ли от
самой себя, то ли от своей благотворительности. Хотела еще что-то сказать —
комок в горле встал. Только рукой махнула и двинула на разведку.
Обернулась — ни один не вышел. Поверили, значит. Смыться от них, что ли?
Но куда мне без автобуса?
     Пока я кралась под кустиками, трижды прокляла судьбу. Весь организм
страдал, а от голода кишки узлами сворачивались. Я уже про глотку
пересохшую молчу. Зато с почками все в порядке. Присела разок и травку
здешнюю окропила. Хорошая травка, густая и мягкая. Так и тянуло полежать
на ней, заснуть, забыть обо всем. Но нельзя теперь. Я же не Ванька. Раз
обещала, надо вернуться. Иначе уважать себя перестану, а себя ведь не
обманешь. Если узнаешь наверняка, что сама ты есть первостатейное дерьмо, то
что другие про тебя подумают, уже без разницы...
     Наткнулась на остатки кирпичной стены и пошла вдоль нее. Везде было
темно и тихо. Трудно поверить, что такое местечко никто из оседлых не
облюбовал, однако люди-то мрут как мухи, а камень — что ему сделается...
Колодец бы еще попался или хотя бы лужа. Но вряд ли — дождь давно был,
на голых местах земля совсем высохла, потрескалась.
     Смотрю — впереди темный провал в стене зияет. Дверь когда-то была.
Сразу туда я соваться не стала, вначале камешек бросила и присела, жду, что
будет. Потом еще один. Камешки по мусору прошуршали — и все. Но даже после
этого я не вошла. Разных пакостей насмотрелась — из тех, что оседлые
устраивают. Теперь я на всю жизнь пуганая. Если хозяева по какой надобности
или в рейд отвалили, то мины-растяжки могли оставить. Или самострелы. Или
ловушки. Да что угодно!.. Вот такое у меня поганое ремесло — днем стреляешь
или под пулями мечешься, а вечером на брюхе ползаешь, пустые норы
вынюхиваешь, чтоб было где пару часиков соснуть. Утром — все сначала.
Надоело до чертиков!
     В общем, довольно долго я вокруг да около бродила, пока примерный план
развалин себе в уме не составила. Что за строение, так и не поняла, но это
и не важно. Наконец решилась и вошла. Побродила, убедилась в том, что все
чисто. Откровенно говоря, была у меня тайная надежда, что и Ванька со своей
коровой недоеной в этом гнездышке задержался. Тут бы я их за подлость и
наказала. Ну ничего, как-нибудь в другой раз...
     Присмотрела помещеньице с окнами на дорогу и с запасными выходами на
три стороны. Пол бетонный, повсюду битое стекло, куски труб валяются. Сойдет.
Главное, чтоб без других гостей обошлось, а удобства мне ни к чему. Отвыкла
я от удобств. Уж и забыла, когда в последний раз на кровати валялась.
     Тихонько и осторожненько вернулась обратно. Приблизилась к автобусу —
тишина. Молодцы малолетки, даже носами не шмыгают. Правда, когда я в салон
заглянула, девчонки с перепугу взвизгнули. Я простила, нельзя же от такого
соплячья взрослой выдержки требовать.
     Велела им выйти и цепочкой выстроиться. Так они парами стали и за руки
взялись. Шесть мальчишек и шесть девчонок. По росту. Голубоглазая в самом
конце. Ни дать ни взять — утята доверчивые. Куда скажу, туда и двинут.
Где ж это их в таком порядке ходить научили?.. У каждого в руке сверток или
кулек был. Жратва, черт меня подери! Ну спасибо, детки, обрадовали; хоть
какая-то польза от вас...
     А теперь — шагом марш за мной! Нет, стоять. Сперва я мертвеца из
автобуса выгрузила и в заросли оттащила. Детишек это не очень смутило —
наверное, у них и похуже вечера бывали. Стояли и молчали подавленно, будто
маленькие старики и старухи, горя сполна хлебнувшие. Потом, правда, малец
один подскочил и в застывшую руку мертвеца что-то быстренько сунул. Я
пригляделась — крест это был. Грубый деревянный крест, из двух веточек
неумело выструганный.
     Я ничего не сказала. Что тут говорить? Черви нашего брата хоть с
крестом, хоть без креста принимают.
     Постояла я над трупом, соображая, что с одежонкой его делать, а заодно
дух перевела. Больно тяжелый он был — не мускулы, а мясо. Извини, браток,
но похоронить тебя не смогу. Ни сил нет, ни инструмента, чтоб могилку вырыть.
Кстати, тебе тоже спасибо. Ты свою половину маршрута честно проехал; вторую
половину мне рулить придется. Лишь бы подольше продержаться... И не надо
мне одежи твоей! Кто знает, может, и меня где-то смерть за поворотом
ждет — такая же злая, такая же бесприютная. Не хотелось бы голой лежать,
а впрочем, не имеет значения... Не понимаю только, на фига ты деток с собой
потащил в эту свою последнюю поездку, и уже не пойму никогда, хороший ты
человек был или хреновый. Корми червей, дружище! Все мы, в конце концов,
только корм для червей...
     Положила я беднягу под деревом и на всякий случай карманы его обшарила.
Думала пушку сыскать, но этот лунатик наивный даже без ножа ехал! Видали
такое? На что рассчитывал, непонятно. Нашла я только какую-то книжонку и
картонные корочки. Документы то есть. Черт знает что творится! Кому он,
тупица, их предъявлять собирался, в нашей-то дикой глуши?!
     Покачала я головой — и скорее к выводку своему. Тэ-эк. Топаем за мной
по одному! След в след, дурачье, понятно? Учитесь выживать, пока я жива.
Эта наука дороже всего стоит, и никто вам ее не преподаст, окромя такой
вот заразы дотошной. Топаем, детки, топаем...
     Привела их в "спальню", а сама еще один контрольный обход сделала,
хоть и валилась с копыт от усталости. Но лучше быть усталой, чем мертвой.
     Когда вернулась, глазам своим не поверила. Ох ты, блин! Во-первых,
слабый свет появился в нашей голой конуре. А во-вторых, малолетки пакетики
свои развернули и клееночку расстелили. Стол, значит, накрыли. Свечку
припасенную зажгли, кружком расселись, но ни один к еде не притронулся, хоть
изголодались до предела. Меня ждали. Культурные ребятки, воспитанные. Язык
не шевельнулся отругать их за то, что первейшее правило маскировки
нарушили...
     Как только я вошла, они молиться начали, Бога благодарить за день
прожитый и за еду, им посланную. Я только криво ухмылялась. Лично я
благодарила бы того парня, который автомат придумал... Истово детки молились,
искренне. Сразу стали до жути похожими друг на друга. И все почему-то
одинаково одеты были — в костюмчики из грубого коричневого сукна. Потом они
молиться закончили, снова сидели молча и терпеливо ждали.
     Опять сердце перевернулось и защемило как-то по-особенному. Ни разу
раньше такого со мной не было, даже когда папашка мой сгорел...
     Насчет того, чтобы похавать, меня долго упрашивать не надо. Присела
я с ними рядом — и давай наворачивать! Черствая еда была, старая, с
плесенью, но она мне вкусней любой другой показалась. Слаще меда... И вода
у них тоже нашлась — у кого во фляге, у кого в глиняном сосудике с пробкой.
     Напилась я и нажралась до полного блаженства. После такого пира мне
только самокрутки не хватало, но тут уж я к деткам не в претензии...
     Не помню, как заснула. Вообще-то я чутко сплю, от малейшего шороха
вскакиваю, но в ту ночь никто нас не потревожил. Выходит, дали мне все-таки
передышку. Знала бы, кого за это благодарить, на колени бы встала.

                        6. ОН

     Итак, я недооценил дневное бродяжье племя. Черт подери, какая выдержка!
Прикидывались, что не замечают слежки! О, проклятие на их головы!.. Я
поглаживал одной рукой клинок ножа, а другой — ствол пистолета. Холод
металла отрезвил меня. Холод предметов, раскаляющихся лишь тогда, когда они
убивают... Кроме того, пистолет раньше принадлежал Одноглазому Осипу, и я
считал его самым дорогим трофеем, символом преодоленного рока.
     Да, месть мы оставим на потом. Сыграно было честно. Все хотят жрать, а
бродячий кот давно считался деликатесом и в более благополучных краях. Тем
не менее я непременно отомщу ублюдку, которого Барин отметил своими когтями,
и месть моя будет чернее и страшнее самого глубокого гнезда под гнилым пнем,
кишащего гадюками. Сейчас же надо импровизировать, чтобы не потерять нечто
гораздо более важное, чтобы не ускользнула сучка, таскающая в своем брюхе
мою будущую жизнь...
     Я "пошарил" вокруг слабым поисковым лучом. Нащупал множество
насекомых, мышей и спящих птиц. Что ж, на крайний случай сойдет и мышь,
хотя контролировать ее будет намного труднее. И еще — я ненавижу птичье
искаженное поле зрения. Ни черта не поймешь, пока не привыкнешь. Но я не
был уверен, что бродяги дадут мне время привыкать. В смерти Барина был
один положительный момент — я понял, что имею дело с сильным противником,
и приготовился к долгой изматывающей борьбе.
     Но я не железный и нуждаюсь в отдыхе. Я выставил сторожевую мышь
подальше от костра — лишь бы следила за брюхатой, — и решил немного
соснуть. Куда там! По случаю удачной охоты бродяги похерили сон и устроили
пир. Достали бухло из неприкосновенных запасов, а потом на свет появилась и
гитара, которую вытащил из латаного-перелатаного чехла пожилой дулец*.
Однако и об осторожности они не забывали — двое из всей компании постоянно
были начеку, прогуливаясь вокруг цеха. С интервалом примерно в полчаса их
сменяла другая парочка. Только беременной дали послабление, и та постоянно
торчала возле огонька.


* Дулец — мужик (жарг.).


     Я отказался от мысли перещелкать их поодиночке (кроме, конечно, пузатой
красавицы). Что мне оставалось? Лишь терепеливо ждать.
     И я вынужден был далеко за полумеркоть* слушать этих грязных свиней,
сожравших Барина, — их тоскливый вой вперемежку с веселой похабщиной, от
которой все равно разило тоской и, как ни странно, намерением выстоять
несмотря ни на что.
     Это были не просто песни. Каждая звучала как приговор без жалости и
пощады, даже опусы типа "Мужчины писают стоя" или "Резиновая мама".
Да, тяжелой будет теперешняя охота!..


* Полумеркоть — полночь (жарг.).


     Бродяги выли:

                Слепая кляча бредет на погост,
                Стонет под нею горбатый мост.
                В телеге лежу, молодой и красивый, —
                Голодным сдох на Великий пост!

                Могила вдали от Святой земли,
                Ее сторожат две белых совы.
                Две белых совы у ворот Преисподней
                И черный пес на железной цепи...

     Потом мои чрезвычайно чувствительные ноздри учуяли едва уловимый
аромат жареного, плывший над заводом. Ну и пытка! И все же мне нравилось
прикосновение сотен раскаленных жал к моим нервам. Мне нравилась боль. В
ней было что-то великолепное. Закрывая глаза, я видел свет, исходивший
из головы Распятого в те часы, когда он страдал на Холме. Этот слабый свет
доходил до меня сквозь тысячелетия...
     Перевалив через апогей, страдание стало изысканнейшим наслаждением.
А потом я сам ощутил зверский голод.
     Под конец я подключился к мышке, чтобы проверить, на месте ли мой
драгоценный товар. Вообще-то дневные бродяги обычно предпочитают пересидеть
ночь в какой-нибудь конуре, но кто знает, что в голове у бабы на девятом
месяце?
     Нет, она никуда не делась. Подвыпившие дульцы ублажали ее слух хриплым
вокалом. Они выли очередную песенку. Дрожь пробирала от этого мрачного
хора. Фанатики. Такие не сдадутся...

                  ...Сверху пялится луна,
                  Как покойник бледная.
                  Ох не спасут от ночника
                  Ветка голого куста,
                  Два серебряных креста,
                  Да собака верная!..

[01] [02] [03]