[01] [02] [03] [04] [05] [06] [07] [08] [09] [10]

     При этой мысли ей становилось не по себе. Атавистический пережиток. Ее
охватывал вульгарный трепет, присущий технам...
     Она прогнала недостойное чувство и занялась у-шу, наслаждаясь
совершенством своего гибкого стройного тела. Хаммерштайн знала, что красива,
сильна и сексуально притягательна. Она умела использовать мужские инстинкты,
была сладострастна, как кошка, но ее сердце всегда оставалось неуязвимым и
холодным.
     Накинув прозрачный халат, Марта подошла к огромному панорамному окну,
чтобы выпить чашку обжигающего кофе. Она рассматривала огромный пустой
город с верхнего этажа своего семиэтажного дома. В пределах прямой видимости
находился отцовский дворец — здание, производившее тяжеловатое и мрачноватое
впечатление. Сквозь пелену унылого дождя деревья казались глянцево-черными,
а тротуары и мостовые — неразличимой иллюзорной мозаикой вроде той, которая
возникала перед ней в первый момент телепатической связи...
     Возможно, эротоманы из полицейского управления сейчас рассматривали
ее из своих окон в бинокли и подзорные трубы. Хаммерштайн это нисколько не
заботило. Она давно свыклась с ролью любвеобильной и беспечной самки,
позволявшей легко входить в доверие к кому угодно — от солидных глав
семейств до прыщавых подростков. Ей выбалтывали то, что тщательно скрывали
от верных жен. В ее красивой породистой головке скопилось столько грязи, что
хватило бы на десяток умудренных жизнью стариков. Таким образом, Марта была
ценным приобретением для контрразведки, но работала в собственное
удовольствие и только на себя. Об этом знал и ее отец, считавший дочь
идеальным психотом — в отличие от сына и прямого наследника, который, к
безграничному сожалению графа, прослыл мягкотелым импотентом.
     ...Марта включила музыку, чтобы расслабиться, — не идиотскую
какофонию технов, пригодную разве что для животного возбуждения, а плавные
акустические пьесы, исполняемые исключительно на деревянных духовых. Музыка
успокаивала ее и восстанавливала некий баланс на неуловимой границе
мозг—психо.
     Сейчас Марта чувствовала себя полностью удовлетворенной. Еще немало
времени оставалось до того момента, когда прозвучит некий сигнал, и голос,
обладателя которого она даже не знала, попросит ее приехать в определенное
место.

				*    *    *

     Хаммерштайн услышала голос, но сообщение было не таким, какого она
ожидала. Теперь Марта поняла, откуда взялась тревога, витавшая в снах. Ее
лицо затвердело, превратившись в непроницаемую маску. Никто из слуг, хорошо
знавших дочь графа, не мог бы даже предположить, как идут дела —
великолепно или катастрофически плохо.
     Она одела брючный костюм, вооружилась баллончиком со слезоточивым
газом и револьвером Кольта "детектив спешиэл". Спускаясь в кабине лифта,
она закурила сигарету. Привычка была вредной, но Хаммерштайн утешала себя
тем, что невозобновляемые запасы табака в Империи подходят к концу.
     Прямо из кабины лифта она попала в подземный гараж, где находились
принадлежавшие ей автомобили. Жестом отказалась от услуг личного шофера.
Поколебавшись, она выбрала подарок отца к совершеннолетию: антикварную
"альфа-ромео" 1968 года. Машина поразительно хорошо сохранилась,
простояв полсотни лет в гараже какого-то коллекционера-техна, после чего
была экспроприирована.
     Марта прогрела двигатель, глядя в расширяющийся светлый прямоугольник,
пока створка ворот медленно ползла вверх. Потом она резко послала "альфу"
вперед. Машина выскочила наружу и с визгом развернулась на влажном
асфальте. Несколько километров до графского дворца она проделала за
какую-нибудь минуту. На пустых улицах не было помех. Возле резиденции
губернатора ее уже ждали. Безликий человек принял у нее ключи и отогнал
машину на стоянку.
     Взбегая по ступенькам, Марта докурила и выбросила сигарету. В холле она
увидела помятое после бессонной ночи лицо Карла Габера — шефа личной охраны
губернатора. Видимо, дела действительно складывались не лучшим образом —
Марте стало ясно, что Габер боится. Не только за чужую, а прежде всего за
свою собственную жизнь...
     Габер ей нравился. Это был жесткий, немногословный сорокалетний
человек с мужественным лицом и мощной фигурой. Один из немногих, кому
удавалось противостоять инстинктам и сдерживать свою похоть в ее
присутствии. Возможно, потому, что сильнее всего у него был развит именно
инстинкт самосохранения. Карл прослужил на своем посту уже около десяти лет,
и это само по себе являлось уникальным достижением.
     Они обменялись кивками, а потом Марта увидела свою мать —
преждевременно постаревшую, но все еще красивую женщину из технов,
хранившую собачью верность мужу и за это обласканную им. Глаза графини были
воспалены и выдавали то, что она плакала. Марта испытывала к ней
сентиментальное чувство, которое можно было назвать скорее жалостью, чем
любовью. Мать была представительницей отмирающего сообщества слабых и
никчемных существ...
     Они обнялись. Графиня пошатнулась, и Марте пришлось поддержать ее.
Мать буквально излучала боль и растерянность.
     — Гуго заболел, — прошептала она.
     — Я уже знаю. Что в этом необычного?
     — Граф встревожен. Никто не может понять, в чем дело. Это похоже
на... — Мать была готова разрыдаться.
     Марта встряхнула ее и рукой поманила к себе служанку.
     — Отведите графиню в спальню и дайте ей что-нибудь успокаивающее.
     Освободившись, она направилась в покои своего незадачливого братца,
умудрившегося подхватить какую-то заразу.
     Габер проводил ее ничего не выражающим взглядом. Это не означало, что
его мозг отдыхает. Карл уже сделал все, что мог. Его хорошо натасканные
"псы" находились на своих местах, готовые вцепиться в любую подозрительную
глотку. Вот только таковых до сих пор не было обнаружено.
     Правда, Габер уже около часа обсасывал одну мыслишку, весьма похожую на
старый афоризм: "Если врага нет, то его следовало бы придумать". Габер не
терял времени зря, размышляя об этом с чисто немецкой педантичностью. При
случае он даже мог предложить в качестве искупительных жертв как минимум
две кандидатуры. Наступало удобное время, чтобы избавиться от возможных
конкурентов...

                        *    *    *

     В коридорах было полно людей из службы безопасности. Все старательно
изображали настороженность и бдительность. В спальне Гуго Марта застала
лежащего на кровати бесчувственного брата, отца, сидящего в кресле, и двух
ближайших советников графа, застывших возле зашторенного окна.
     Морщинистое лицо Теодора фон Хаммерштайна выражало крайнюю степень
озабоченности. Марта подошла к нему. Отец был ее идеалом мужчины: сильный,
беспощадный, коварный... и, как поговаривали, весьма неугомонный в постели.
Им она восхищалась, а иногда даже побаивалась своего родителя.
     Когда он увидел ее, то не стал скрывать своей радости. Они тепло
обнялись, и он прошептал ей на ухо несколько ласковых слов. Марта бросила
взгляд на мертвецки бледное лицо брата, освещенное лампой с абажуром из
мутно-белого стекла. Дыхание больного было неровным и слабым; под
приоткрытыми веками двумя грязными лужицами поблескивали белки. Странная
метаморфоза произошла и с кожей — она стала похожа на ветхую расползающуюся
ткань...
     — Что с ним? — спросила Марта у отца. Сейчас ее голос сильно
отличался по тембру от того, которым она пользовалась раньше. Тон также
изменился.
     — Неизвестно. Мы впервые столкнулись с этой... проблемой. Исследование
ауры ничего не дало. Все внутренние органы в порядке. Биополе не нуждается
в коррекции. Внутри организма нет ни яда, ни раковых клеток, ни остаточных
следов воздействия некросферы... То, что с ним происходит, похоже на процесс
естественного старения и распада, ускоренный в десятки тысяч раз.
     — Техны? — Она с ненавистью выдохнула это слово.
     Отец впервые отвел глаза.
     — Возможно. Но каким образом? Прямой контакт исключен. В противном
случае Габер рискует головой. Излучение отсутствует...
     — Ты имеешь в виду — известное излучение? — быстро перебила она.
     — Да. Ты, детка, меня хорошо понимаешь. — Он снова посмотрел на нее
с выражением отцовского удовлетворения. — Но это еще не все. Этой ночью
охотились и на меня.
     — Что?!
     — Очень похожее влияние. Я своевременно проснулся и поставил блок. —
Граф перешел на шепот, который слышала только дочь. — По правде говоря, я
паршиво себя чувствую. Возможно, им все-таки удалось достать меня...
     Впервые за сегодняшний день Марта почувствовала холодок страха,
пробежавший по спине. Отец говорил жуткие, почти невообразимые вещи. До сих
пор никто из них не допускал вероятности краха даже в мыслях. Если только в
этом действительно замешаны техны, а не въевшийся во все поры и мозги
стереотип врага...
     — Какое влияние? — спросила она после паузы.
     Он покачал головой.
     — Не знаю. Но это точно не "психо", можешь мне поверить. Если бы я
воспринимал всерьез дурацкие сказки кочевников, то сказал бы, что это...
     Он замолк и коснулся ладонью лба своего сына. Марта склонилась над
отцом. Ее губы раскрылись. Она ловила каждое его слово и даже тени
непроизнесенных слов.
     — Говори, отец! — потребовала она, все еще не понимая, на что он
намекает. Хаммерштайн заметно колебался. Не был уверен в себе? Или
боялся показаться смешным? Но момент был слишком неподходящим для смеха...
     — По нашим сведениям, монастырские ублюдки вплотную занялись черной
магией.
     Марта презрительно улыбнулась. Отец разочаровал ее. Она ожидала большего.
     — Ты это серьезно?
     Он посмотрел на нее как-то странно и продолжал:
     — Сатанинские мессы. Мистерии Анубиса. Культ вуду. Что ты знаешь об
этом? О зомби, уанга*, "поцелуе смерти"?..


* Уанга — сглаз, дурное влияние, заклятие, накладываемое жрецом вуду.


     Когда он произнес это, ей опять стало не по себе. Совпадение было
зловещим. Этой ночью она и сама вспоминала о зомби... Марта через силу
выдавила из себя улыбку. Все-таки на отца можно было рассчитывать.
     — Я вижу, ты уже кое-что изучил. К каким выводам ты пришел?
     — К сожалению, у меня было мало времени. Я ознакомился с информацией,
выловленной в компьютерных сетях до того, как они были ликвидированы технами,
и протоколами допросов пленных. Сведений ничтожно мало, и они весьма
расплывчаты. Монастыри предельно законспирированы. Их расположение чаще всего
неизвестно самим монахам. Людей перебрасывают на вертолетах или перевозят с
закрытыми глазами. Тщательный отбор и фильтрация. Малейшее подозрение — и
человек исчезает навсегда...
     — Ну, в этом нет ничего нового. — Они обменялись мимолетными
улыбками, в которых не было особой радости. Просто характерное сокращение
лицевых мускулов.
     — Я уверен в одном: если в монастырях действительно готовят кого-то
для борьбы против Империи, то они не побрезгуют ничем. Положение очень
серьезное. Если это (граф показал на умирающего сына) — испытание нового
оружия, то нам пока нечего ему противопоставить... А теперь скажи мне: с
тобой все в порядке?
     — Да, отец. — Она почти не солгала. Эпизод с мертвым
любовником-техном был слишком невнятен, чтобы обсуждать его.
     — Так вот: я не хочу, чтобы ты даже думала об этих вещах. Будь
осторожна — и все!
     — Ты говоришь это мне, своей дочери и теперь уже... своей
наследнице? — Она выговорила фразу, означавшую для Гуго приговор, без
малейшей дрожи, стоя возле кровати, на которой лежал ее старший брат. — Ты
действительно этого хочешь?
     Граф долго смотрел в ее сверкающие глаза. "Боже, как она красива!" —
думал он и вдруг понял, что желает ее. Сейчас, когда его самоконтроль ослаб,
желание стало очень сильным...
     — Нет, — сказал он охрипшим голосом. — Я буду с тобой предельно
откровенен. Мой законный наследник скорее всего умрет. Мои
незаконнорожденные дети, вероятно, мертвы. Ты осталась одна. Я люблю тебя и
хочу, чтобы ты выжила.
     — Но для этого надо бороться, не так ли? Разве не ты учил меня этому?
     — Да, да, да! — бросил он раздраженно, как будто прогонял ее.
— Только знай: если с тобой что-нибудь случится, все потеряет смысл...

				4

     "Чероки" разгонялся, выбрасывая из-под колес комья вязкой грязи.
Рудольф ударил прикладом автомата в лобовое стекло и избавился от
покрывшегося сетью трещин "триплекса". Холодный ветер хлестнул по лицу,
мелкие брызги впились в кожу, как иголки, но зомби даже не прищурился. Капли
попадали на слизистую оболочку глазных яблок, немного искажая предметы в
поле зрения. Однако не настолько, чтобы это помешало ему выполнить
задуманное.
     Он увидел стволы, высунувшиеся из окон "опеля". Конвоиры были
настороже. Руди улыбнулся и врубил на полную громкость "Моби Дик". Под
неистовый рокот барабанов Джона Бонэма он набрал скорость сто двадцать
километров в час и стремительно приближался к головной машине колонны.
Метров за тридцать от нее он бросил на асфальт две гранаты. Дальнейшее
он мог наблюдать только в зеркале заднего вида.
     Первая граната взорвалась прямо под "опелем", превратив его в
огненный болид. Осколки второй изрешетили лобовое стекло и радиатор
"тойоты". Вероятно, водитель тоже пострадал, потому что микроавтобус
начало бросать из стороны в сторону.
     Однако "чероки" проскочил мимо него чуть раньше. На мгновение у зомби
возникло искушение повернуть руль и протаранить "тойоту", но потом он
вспомнил, что психоты, сидящие внутри, не должны пострадать.
    С "фордом", который следовал метрах в ста позади микроавтобуса,
возникли некоторые проблемы. Еще никто не успел понять, что происходит,
когда "чероки" выскочил из дымного облака. На всякий случай его все-таки
обстреляли. Пули застучали о металлическую обшивку, и финальные рифы
"Моби Дика" сменились громким немодулированным шипением.
     Очереди ложились так плотно, что у Рудольфа не было даже возможности
высунуться из окна. Он начал резко тормозить и склонился к рулю, чтобы
уберечь голову. "Форд" был уже совсем рядом. Пользуясь тем, что джип
почти остановился, зомби упал вправо, на сиденье пассажира, сорвал чеку и
швырнул в окно гранату.
     Наступившую после взрыва тишину прорезало только дохлое потрескивание
револьвера. Руди резко разогнулся, выставил перед собой ствол
"калашникова" и всадил длинную очередь в застывший на обочине "форд"
с пылающим передком. Уцелевший техн, который прятался за машиной,
предпочел свалиться в кювет, правильно оценив свои шансы. Зомби выплюнул
скопившуюся во рту зловонную слюну и одним резким броском развернул
"чероки". На скользкой от дождя дороге это было несложно.
     Впереди, в сизой дымке, белел неподвижный микроавтобус. Два уцелевших
охранника залегли за спущенными колесами, стреляя по надвигающемуся джипу.
На этот раз Рудольф не стал проезжать мимо. Капот "чероки" ткнулся в заднюю
дверь "тойоты" на скорости около тридцати километров в час. Этого толчка
оказалось достаточно, чтобы раздавить человека, лежавшего за правым передним
колесом. Другой начал перекатываться по асфальту, но не добрался до
спасительного кювета. Руди потратил на него оставшиеся патроны, не выходя
из машины.
     Когда техн угомонился, зомби прислушался. Двигатель "чероки" заглох.
Тишину нарушало только потрескивание огня и пение ветра. Люди, которые
находились внутри микроавтобуса, либо затаились, либо были мертвы...
     Рудольф завел свою тачку и сдал назад. Теперь он не торопился. В салоне
вместе с пленными психотами могли остаться живые охранники. Поэтому он
подождал еще около десяти минут, пока кто-то не начал колотить изнутри в
запертые двери "тойоты".
     Тогда он вышел из машины, сбил прикладом архаичный навесной замок и
на всякий случай отошел в сторону. Первый "железноголовый" буквально
выполз из машины и тут же свалился на дорогу. Экранирующий шлем на голове
был непрозрачным, и человек слепо ощупывал руками асфальт.
     Пора было переходить к заключительному акту спектакля. Руди заглянул
в салон. Там копошилось несколько "железноголовых". По крайней мере
четверо остались в живых. Он оглушил ударом приклада того, который выбрался
наружу первым, и оттащил его в кювет. Здесь он положил психота лицом вниз
и расцепил звенья фиксатора, охватывавшего шею. Экранирующий шлем раскрылся,
как расколотое пополам яйцо. Под ним обнаружилась густая черная шевелюра.
     Пленник был еще совсем молод — не старше шестнадцати лет. Его лицо и
волосы были испачканы слизью, похожей на жидкую ржавчину. Такая же слизь
покрывала шлем изнутри. Это были следы того, во что психот успел превратить
толстый слой металла за не столь уж долгое время своего заточения. Он тратил
энергию во имя спасения и успел сделать немало. Руди прикинул, что до
полного разрушения оболочки оставалось не более суток.
     С дороги доносилось позвякивание и приглушенные голоса. Освобожденные,
но ни черта не видевшие люди расползались в стороны, как слепые котята.
Кое-кто уже добрался до "чероки" и вполне мог найти оружие. Зомби не
должен был этого допустить. Специальной антимагнитной отмычкой он разделил
края экранирующей сети, соединявшиеся вдоль линии позвоночника. После этого
приставил ствол к голове психота и спустил курок.
     При звуке выстрела "железноголовые" застыли на дороге, как манекены.
Рудольф представлял себе их состояние. Он знал, что нет ничего хуже
неизвестности, а тут еще — абсолютная темнота перед глазами...
     Он кое-как напялил на себя экранирующую сеть и попытался запахнуть ее
сзади. Он проделывал это трижды, пока поляризованные магниты не пришли во
взаимодействие. Затем, для большего правдоподобия, разрезал себе лицо от
виска до скулы острым осколком камня. Как он и ожидал, крови не было. Камень
оставил сухую рану, из которой разве что не посыпался пепел.
     Руди отбросил автомат подальше в заросли сорняка и отправился на
дорогу, заменив собой одного из тесной компании "железноголовых".

	[..............................................................]

[01] [02] [03] [04] [05] [06] [07] [08] [09] [10]