[01] [02] [03] [04] [05] [06] [07] [08] [09] [10]
Когда кукла поравнялась с Вальцем, она вдруг остановилась и ткнулась
головой в пыльный пол. Жертва тоже замерла на месте; вокруг нее расплывалось
невидимое, но хорошо ощутимое облако страха.
Вальц изучал ее тело. Оно было весьма несовершенным. Охотящаяся В
Ночи едва заметно кивнула ему, и он сделал то, что должен был сделать,
недоумевая, куда же подевались ее слуги. Он занялся этим впервые после
своего возрождения. Его работа сопровождалась жуткой песней, которую пела
хозяйка замка. И даже не хозяйка — просто существо, занявшее место
исчезнувшего и о многом ведавшего хозяина...
Песня была похожа на завывания волчицы, потерявшей щенков, и ветра в
безмерно огромном подзвездном пространстве. В этой песне были очень странные
слова. И язык был очень странным — знакомым лазарю, но искаженным, будто
тоже рассыпался от древности. Каждую фразу он воспринимал как вереницу
калек, а каждое слово-калека запускало свою культю в мерцающее сознание
Вальца...
Охотящаяся В Ночи пела:
...Время ветров, время волков,
покуда весь мир не исчезнет,
Ни один человек не пощадит другого...*
* Песня прорицательницы из "Старшей Эдды".
* * *
Жертва, которую они принесли своим демонам, была распята внутри
маленькой полуразрушенной церкви, находившейся позади замка. Тело, искусно
перекроенное Вальцем, висело вверх ногами на косом кресте из отогнутых
металлических прутьев. Из перерезанного горла еще капала кровь. Огромная
лужа собралась на земляном полу, и над нею роились мухи, которые
переливались волшебными оттенками изумрудного и глянцево-фиолетового цветов.
Мухи слетелись, несмотря на то что в церкви было холодно, как в погребе. От
лужи растекались тонкие ручейки и соединялись, образуя сложные идеограммы.
Вблизи креста еле заметно шевелилась земля, и это вызывало дрожь багрового
жидкого зеркала.
Ритуал сопровождался ритмичными звуками, доносившимися из какой-то
шкатулки, крышка которой сияла болотным светом. Эти звуки приводили Вальца
в исступление...
Совместно принесенная жертва сблизила лазаря и Охотящуюся В Ночи, но
ненадолго. Она дала ему проглотить кусок чего-то белого, рассыпавшегося во
рту в пыль. Вальц не возражал — его было невозможно отравить.
Последовавшая реакция оказалась непродолжительной, но открыла ему новые
внутренние горизонты, подернутые пепельным светом беспамятства. Земля,
стены, деревья вдруг стали прозрачными, и он увидел миллионы существ
некросферы, блуждающих во мраке. Их было слишком много для одной планеты, и
только что он добавил к их числу еще одну неприкаянную душу. Концентрация
мертвого не давала прорасти живому, окутывая твердь отравленным воздухом,
ядовитой водой, суицидальными миазмами...
Вальц опустился на колени и своим шершавым, как пемза, языком облизал
отвердевшие губы жертвы. Потом обмакнул пальцы в лужу крови и погрузил их в
землю внутри меха с крысой. К его коже прикоснулось нечто холодное и тут же
отпрянуло, спрятавшись в своем беспросветном жилище.
Вальц хотел было встать, но обнаружил, что не может оторвать от земли
руку, на которую опирался. Пожелтевшие скелетные кости охватывали его
запястье; костяная рука торчала из стынущей крови, и в других местах ее
поверхность уже прокалывали отростки с черными ногтями.
Свободной рукой он потянулся за ножом и достал его из-за голенища
сапога. Для этого Вальцу пришлось растянуться на полу, а пальцы скелетов
хватали его за одежду. Он ударил по ним раз, другой, третий, с хрустом
обламывая кости, растущие из-под земли, как стебли пшеницы. Освободившись,
Вальц отодвинулся подальше и увидел, что пол вокруг креста усеян
шевелящимися отрубленными пальцами...
В глубине церкви находился алтарь, сделанный из нержавеющей стали и
потому сохранившийся лучше всего остального. Над алтарем висел какой-то
уродливый ржавый узел. Приблизившись, Вальц разглядел пилу с выкрошенными
зубьями, молоток, клещи, капкан. Набор предметов казался нелепым, тем более
что их объединяла астролябия, из которой они торчали, пронизывая насквозь
ее ажурную решетку.
Когда-то церковь принадлежала масонской ложе. Для Вальца масоны
были вымершими соучастниками ритуала, интуитивно и вслепую искавшими то же
самое, что искал он. Они даже изготовили соответствующие инструменты, но
у них не было и не могло быть подходящего материала...
Мертвец застыл перед мрачным алтарем, а сзади беззвучно шевелились
пальцы. Он был весьма далек от священного трепета.
* * *
С помощью масонской пилы, молотка и головы жертвы лазарь начал делать
собственную Маску. Работа затянулась надолго, почти до утра, и была
бессмысленной. Охотящаяся В Ночи посмеивалась над ним. А он молча ждал
исхода этой странной, слишком затянувшейся ночи. И работал.
Потом женщина заснула на алтаре, напитавшись кровью жертвы. Когда он
закончил, она все еще спала. Он пытался войти в ее сон, чтобы узнать, что
это такое — неподвижность, загадка слабой улыбки, обращенной в
потустороннее, отсутствие времени и душа, покинувшая тело...
В благоговейном молчании лазарь поднес Маску к изуродованному лицу
Расчленителя Вальца. Он делал это без всяких мыслей и не соизмеряя очевидное.
И, конечно, Маска оказалась ему мала. Он отбросил ее и увидел, как фетиш
тотчас схватили растущие из-под земли пальцы. Они почернели, съежились и
стали похожи на обгоревшие стебли сорняка. Но кое-что они унесли с собой в
свою могилу...
Вальц склонился над живым телом, лежавшим на алтаре. Здесь было
приготовлено для лазаря искушение, однако он не понимал этого. Он бесшумно
вынул из ножен меч и занес его над Охотящейся В Ночи.
5
Древнее колдовство распадалось, как ветхий холст. Время сдвинулось с
мертвой точки, и ночь стремительно понеслась к концу.
Вальц уходил на запад — туда же, куда удалялась тьма и сгустки
замогильного ужаса. Они не причинили ему вреда. Он не понимал значения
происходящего, не оценил прорицания и не думал о том, почему иногда так
легко расстаются с жизнью... О цели его путешествия знали другие — этого
было достаточно, чтобы лазарь отправился в путь, не теряя ни минуты.
Он уносил с собой содержимое сломанной им музыкальной шкатулки —
тончайшие золотые диски, которые дробили свет на разноцветные лучи и
поражали своим совершенством. Вальц не знал, для чего ему нужны эти
предметы, но не успокоился до тех пор, пока не заставил шкатулку заткнуться
навеки, а диски не оказались поблизости от его небьющегося сердца. Они
заключали в себе некое посмертное послание Охотящейся В Ночи, ее запоздалую
месть, но лазарь был устроен слишком просто, чтобы заподозрить неладное.
* * *
...Едва высокая угловатая фигура Вальца растворилась в серой
предутренней мгле, как в долине появился странный всадник. На нем была
монашеская ряса с подкатанными полами, а под рясой — отвратительные следы
бубонной чумы в последней стадии. Голые ноги были покрыты ранами. В
седельной сумке он зачем-то вез сморщенную женскую кисть, давно переставшую
кровоточить. На концы ее скрюченных пальцев были насажаны огарки черных
свечей.
Монах ехал со стороны Белфура и явно пренебрегал поводьями, свободно
висевшими на шее его лошади. И кобыла у него была странная — белая, как
скелет, изможденная, однако со вздувшимся животом и без глаз, которые уже
выклевали птицы. Кобыла не дышала, ее гриву и хвост покрывали кристаллы
инея. Она покорно трусила через лес чуть быстрее пешехода, в точности
повторяя маршрут лазаря, словно двигалась по его запаху. Но ее вел не запах,
а нечто другое — невидимый и неощутимый живыми след, который оставляло за
собой некросущество.
Возле церкви след был особенно интенсивным, и это вынудило
четвероногую тварь сделать остановку. Всадник неуклюже слез с нее, с трудом
утвердился на негнущихся окоченевших ногах и вошел в церковь. Он не видел
учиненного Вальцем погрома, потому что был слеп. Задрав голову к грязной
луже неба, он будто вынюхивал воздух...
На его застывшем лице не отразилось ни разочарования, ни
удовлетворения. Несмотря на слепоту, он безошибочно собрал осколки
раздробленного черепа. Оставаясь таким же безучастным и равнодушным, он
вернулся к неподвижно стоявшей кобыле и стал выкладывать на земле какие-то
фигуры из костяных обломков. Это было сообщение для тех, кто шел за ним
следом.
Он не испытывал боли и не питал надежды, шевеля руками в абсолютной
тьме своего нового состояния. Он еще помнил свет истины, воссиявший и
ослепивший его.
Свет, который давно погас.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
СТРАЖ МЕНГЕНА
Когда вскрывают старые Усыпальницы,
обнаруживают, что своды и стены покрыты
слоями некой липкой слизи.
Сие есть сгустившийся тлен.
Олдос Хаксли. И после многих весен
1
Райнер Рильке проснулся от леденящего прикосновения Гоцита.
Некросущество добралось до его дремлющего сознания сквозь толщу камня с
самого нижнего яруса пещерного дворца Заксенхаузен. Добралось, протянув
бесплотный и невидимый отросток, ощутимый лишь теми, кому предназначалось
сообщение.
Райнер был разбужен Гоцитом, и это означало, что для него появились
плохие новости. Или очень плохие. Хороших новостей таким способом Рильке не
получал никогда.
Переход от сна к бодрствованию был мгновенным. Райнер бешумно
приподнял поросшую шерстью голову и потянул носом воздух. Во тьме пещеры,
в ее бесчисленных нишах находились ликантропы. Рильке слышал их дыхание и
чуял их запахи, несмотря на то что совсем рядом с ним спала Нена — его
самка на сегодняшнюю ночь. И судя по всему, на много предстоящих ночей...
Райнер соскучился по яростной звериной случке и устал от человеческой
озабоченности. Жизнь четвероногого проста, непосредственна и бездумна.
Иногда слишком коротка и страшна, но по счастливой случайности это не
являлось причиной непрерывного самопожирания... Многие из тевтонских рыцарей
предпочитали оставаться четвероногими подавляющую часть времени — даже
невзирая на чудовищную боль, которой сопровождались превращения. Райнер
хорошо понимал их. Но, кроме всего прочего, существовали долг и
необходимость. Двуногому убедить себя в этом было гораздо легче.
Райнер осознавал, что в животной "нирване" таится искушение. Ты открыт
для всего и растворен во всем. Твои глаза — окна во Вселенную. Твоя кожа
прозрачна для мистических сил. Сквозь тебя мчится попеременно солнечный и
звездный свет. Эфирные существа приходят и играют с тобой, минуя мысли и не
застывая в безнадежно несовершенных формах придуманных символов... Тогда
приоткрывается магическая сторона мира, волшебство становится естественным
продолжением природы, изнанка бытия оборачивается сутью, и тебе остается
только плыть в потоке жизни — иногда бурном, иногда расслабленно-ленивом,
но всегда прекрасном, как неотъемлемый дар, с которым можно расстаться лишь
добровольно...
Сейчас Рильке собирался сделать именно это.
* * *
Он оторвал живот от пола, и Нена тотчас же проснулась. Кончики ее ушей
трепетали. Райнер не видел этого, но ощущал легчайшие дуновения воздуха. Он
лизнул самку, успокаивая ее, а та принялась покусывать его шею — ласка, к
которой он остался равнодушен.
Рильке потянулся, наслаждаясь силой звериных мышц. Щелкнул зубами,
раздавив найденного в шерсти паразита. Самка вылизывала свой пах...
Возможно, произойдет чудо: она забеременеет от Райнера и родит ликантропа.
Вот именно — чудо. Он знал, что в эту ночь ничто не предвещало такой удачи.
Рождение оборотня — событие чрезвычайно редкое. Тевтонских рыцарей
мало, а их услуги стоят дорого. Даже несмотря на то что они были отлучены
от церкви предшественником нынешнего Папы. Монархи ценят ликантропов, как
непревзойденных охотников, в том числе за людьми и святыми дарами. Надо
сказать, ценят высоко и справедливо... Но гроссмейстер ордена Райнер Рильке
был к тому же безраздельно предан тысячелетнему рейху. При этом он помнил,
что лучшая и непревзойденная ищейка избрала местом своего обитания его
дворец.
Ищейку звали Гоцит.
...Рильке переступил через протянутые лапы Нены и направился к выходу
из пещеры. Он не издавал ни звука; только когти еле слышно скребли по
каменному полу. В глубине ниш вспыхивали тусклые искры — зрачки
ликантропов, провожавших его взглядами.
Райнер уходил, удовлетворенный этой мрачноватой иллюминацией. Его
рыцари были прирожденными воинами и останутся такими до гроба или сырой
земляной могилы под открытым небом. И хотя в окрестностях Менгена уже
долгое время было спокойно, никто из них не утрачивал настороженности.
Наступил момент, когда Гоцит позвал гроссмейстера, и Рильке принял это без
малейшего протеста.
Он оставил ярус ликантропов, взобрался на другой уровень дворца и
направился в свой кабинет. Поклацал зубами у двери, разрывая запирающие
заклинания, сотканные из волос "женской бороды".
Вошел.
В этот момент его настиг второй зов Гоцита. Гораздо более
требовательный и жестокий — хлыст, который задел нервы, проходящие внутри
позвоночного столба... Райнер не взвыл только потому, что жуткая боль
длилась долю секунды.
Он упал на пол, и началось то, чем расплачиваются за привилегии,
недоступные подавляющему большинству...
Он кричал страшнее, чем роженица, которая не может разродиться, или
зверь, заживо сжигаемый на костре. Звенящее эхо его крика разносилось по
дворцу, но во всем Заксенхаузене не нашлось никого, кто посочувствовал бы
Рильке, или тех, кого испугали бы его вопли. Все давно привыкли к терзаниям
плоти. Карлик-цверг — личный слуга гроссмейстера — молча стоял и ждал за
дверью кабинета, держа в руках приготовленную для хозяина одежду.
...Тихо постанывая после перенесенного кошмара, Рильке скорчился на
полу. Для начала он попытался выпрямить пальцы. Суставы издавали сухой
треск... На сером исказившемся лице Райнера высыхали слезы, которые он
считал позорными, но они были исторгнуты из его желез в краткие периоды
бессознательности.
Застывшее тело постепенно обретало подвижность. Ускорялась циркуляция
крови. Мозг освобождался от черного тумана. Двуногий оживал, снова
превращаясь в мужчину из опустошенного болью сорокалетнего "младенца"...
Цверг помог ему облачиться в кожаный костюм и меховой плащ-мантию.
Время, время! Рильке всегда ощущал его нехватку, как только становился
двуногим. Призрак смерти бродил за ним по пятам, не давая расслабиться ни
на минуту...
Не дожидаясь следующего зова Гоцита, гроссмейстер Тевтонского
ордена отправился на аудиенцию к некросуществу.
* * *
Возрожденный орден обосновался в центре Четвертого рейха около трех
столетий назад. Заксенхаузен стал резиденцией гроссмейстера и генерального
капитула гораздо позже, уже при жизни Райнера Рильке. Ликантроп считал
это место как нельзя более подходящим для своей стаи.
Строитель дворца был неизвестен. Кто-то из дальних родственников Рильке
открыл его по ошибке, полагая, что обнаружил монастырь древних доминиканцев.
Подземелье было переполнено непонятными игрушками, испорченными механизмами
и рассыпающимися в пыль человеческими скелетами. В то же время здесь
полностью отсутствовали призраки. Всех их давно поглотил Гоцит; вернее, они
стали его частью, его потусторонней плотью...
Никто не знал, что представляет собой Гоцит. В юности Рильке
предпринял множество тщетных попыток найти объяснение тому, что находилось
в самой нижней и самой большой пещере дворца Заксензаузен. В этом ликантропу
не помогли ни сила "психо", ни прекрасно развитая интуиция.
С тех пор прошло много лет, и достигший зрелости Райнер наконец понял:
кое-что всегда останется необъясненным.
* * *
...Он спускался с этажа на этаж, невольно отмечая про себя направления
и интенсивность сквозняков. Дворец имел более дюжины выходов на поверхность,
около половины из них были тайными; кроме того, сложная вентиляционная
система обеспечивала приток воздуха на нижние ярусы. Воздушные потоки
доносили ценную информацию о том, что происходит наверху, и были лучше живой
стражи — вечными, неутомимыми, бессонными...
Все меньше двуногих и четвероногих попадалось Райнеру на пути — никто
не хотел селиться поблизости от Гоцита. Рильке был чуть ли не единственным,
кто решался спускаться сюда, да и то — по необходимости, которую не мог и
не хотел оспаривать.
На нижнем ярусе воздух был неподвижен. Лишь один узкий ход, которым
пробирался гость, вел отсюда наверх. Здесь было трудно дышать, а миазмы
Гоцита порождали видения, которые, возможно, не имели ничего общего с
действительностью. Поскольку альтернативы не было, Рильке пришлось
привыкнуть к тому кошмару, в котором ему являло себя некросущество.
Свет факелов, оставшихся позади, делался все более тусклым, пока не
исчез совсем. Некоторое время Райнер брел в полной темноте, ощупывая стены
руками. Нести с собой факел или лампу было совершенно бесполезно — здесь
не горела даже сухая бумага...
Спустя двести шагов стены обрывались. Может быть, они тянулись влево
и вправо. Рильке никогда не решался свернуть. Ему было не до этого. В
момент дезориентации его заставали видения.
Слабое свечение, похожее на предвестие зари, разгоралось в глубине
пещеры. Огни, похожие на болотные, начинали неистово, хаотически двигаться,
обметая тьму призрачными хвостами. В мертвом воздухе возникало огромное
лицо — мертвенно-бледное, морщинистое, с тлеющими голубыми точками
зрачков...
В первый раз Рильке бежал и был возвращен при помощи болевого
воздействия. Потом он привык к тому, что видел всегда одно и то же — свое
лицо после смерти. Оно парило над трясиной первобытного ужаса в серой долине
безысходности. Со временем Райнер научился видеть нечто еще более
определенное — пирамиду, обращенную вершиной вниз и пронзавшую ею глянец
зеркала, которое лежало в стынущем мраке. Только благодаря летящим
отражениям огней можно было догадываться о том, что находилось внизу —
сгусток чего-то черного, неподвижного, ледяного, зловонного...
Вначале у сгустка даже не было названия, символа, имени. Впервые
слово "Гоцит" произнес монах-доминиканец, случайно оказавшийся во дворце
Заксенхаузен и пожелавший спуститься вниз. Он вернулся потрясенным и, по
мнению Рильке, так и не пришел в себя окончательно. Доминиканец бормотал
что-то об адском озере, цитируя наизусть какую-то древнюю книгу. Зловещее
имя тут же подхватили слуги-цверги, и вскоре оно стало среди ликантропов
общеупотребительным.
Но даже теперь Райнер испытывал страх. К Гоциту невозможно было
привыкнуть. Он находился в одном из узлов некросферы, в месте, где конечные
проявления жизни были вытеснены бесконечным континуумом смерти... На
некоторое время Рильке становился узником в собственном умирающем теле
и, что самое неприятное, осознавал это.
Омертвение началось с конечностей, затем медленно подобралось к паху,
желудку, груди... Притупились чувства, замедлилось биение сердца, угасли
воспоминания... Видения остекленели и рассыпались, словно витражи из
пепла... Остался только беспредельный ужас перед небытием. Последнее
чувство, когда уже исчезли сожаления и память...
Где-то на этой зыбкой границе Гоцит обычно ослаблял свою смертельную
хватку — по крайней мере имея дело с Рильке. Даже его жертве, находившейся
в полумертвом состоянии, было ясно, что ЭТО может в любую секунду зайти
дальше. Гораздо дальше... Судя по тому, что ликантропы время от времени
бесследно исчезали, такое иногда случалось.
Что же тогда удерживало их в Заксенхаузене? В минуты слабости и
сомнений гроссмейстер неоднократно задавал себе этот вопрос. Может быть, они
считали Гоцит союзником рейха? Смешным казалось даже думать так... Совсем
недавно Райнер догадался: некросущество тоже было стражем. В этом (и только
в этом!) они были похожи. Ликантропы действовали на поверхности земли —
слепые орудия, пешки в недоступной пониманию тлеющей войне. Гоцит
представлял собой последний рубеж обороны. И значит, они охраняли одно и
то же, только по разные стороны существования.
Этот не до конца понятный долг (перед кем? перед чем?) превращал жизнь
Рильке в мучительный самообман, непрерывную грязную игру, преступление
против естества. Для него все могло закончиться в любой момент. А радость
настоящей победы ему не дано было испытать никогда.
Тем не менее он оставался здесь и удерживал в пещерном дворце свою
стаю. Близость завораживающей тайны окупала страдания. Нигде, ни в каком
другом месте Райнер Рильке не мог бы узнать больше о том, зачем вообще жить
ликантропу.
Или о том, почему ему лучше не жить.
[01] [02] [03] [04] [05] [06] [07] [08] [09] [10]
