[01] [02] [03] [04] [05] [06]
Они помолчали. Осенний ветер становился ледяным, и Борис ощущал его
прикосновения, несмотря на принятую дозу. Рядом с бывшим прокурором
становилось тягостно. Стеклов начал подумывать о том, как бы сбежать. Со
времени переезда он еще не прикасался к кистям, но знал, что не прикоснется
к ним и сегодня.
Старик вдруг тихо заговорил:
— Спустя несколько недель они начали появляться в доме. Всегда
ночью. — Его передернуло. — Они были мокрые и... холодные.
Стеклов понял, что перед ним больной человек. Примерно такой же, как
он сам. Поэтому Борис не слинял сразу. Он хотел услышать, чем закончилась
эта история, хотя догадывался, что конец скорее всего впереди и еще не
написан.
Геннадий Андреевич оторвался от созерцания надгробия и перевел взгляд
на черно-коричневый комочек по имени Мартин. Тот был теплым, толстым и
полным жизни. Но лицо соседа не выражало ничего, кроме брезгливости.
— Очень похожи на вашего... Извините.
Теперь надо было уходить и впредь держать щенка подальше. Борис что-то
наплел насчет того, что пора кормить детей. Прощание получилось скомканным
и каким-то нехорошим. Старик уже, видимо, пожалел о том, что был слишком
откровенен, а гость — о том, что вообще появился здесь.
...Он нес Мартина на руках, и холодный ветер подталкивал его в спину.
Небо было все таким же пронзительно голубым, но Стеклова не покидало
ощущение, что день безнадежно испорчен.
После обеда он уложил детей спать и закрылся в своей "музыкальной
шкатулке". Музыка была лекарством от многих болезней, она не излечивала
только тревогу. В ней самой была тревога. Гитара Робина Трауэра выла и
стонала среди незыблемых стен. "Долгие туманные дни" — это была одна
из любимых пластинок Стеклова. Но сейчас он не чувствовал ничего, кроме
пустоты.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
А потом началась обычная для него ноябрьско-декабрьская депрессия.
Поганое, дохлое время, когда душа вымерзала вместе с грязной водой в лужах
и сточных канавах. Время, когда тоска оглушает сильнее, чем назойливая
музыка, и ею отравлено все — бессмысленные значки на бумаге, сшитой в
тома, серые, пропахшие мертвечиной дождливые дни, испачканные руки детей
и обувь жены, начинавшей внушать физическое отвращение. Капли стучали в
окна: тос-ка, тос-ка, тос-ка...
Порой Стеклов задумывался над тем, почему не сходили с ума люди иных,
прошлых времен. Может быть, они были проще и менее требовательны к жизни?
Вряд ли все поголовно были просветлены. Скорее подавлены темнотой и
разделявшими их расстояниями. Нынешний век испортил почти всех, приучил к
роскоши электрического света, бессонным ночам, танцам до упаду, телевидению,
голосам, блуждающим в проводах, и тоске, проистекающей из ужасной
предсказуемости жизни.
Если не принимать в расчет досадные случайности вроде вероятности
быть раздавленным автомобилем или погибнуть в авиакатастрофе, существование
в городах расписано по часам от младенчества до самой смерти. От этого
никуда не деться. Жизнь перестала быть рискованной авантюрой, из нее
исчезла подлинная экзистенциальная интрига; почти каждый теперь уверен в
том, что доживет до утра, и даже приблизительно знает место, где сгниет его
тело.
Кое-что очень ценное, но едва ли уловимое, было принесено в жертву
безопасности. Большинство не заметило потери и живет так, будто ничего не
случилось. Но если безногий не знает о том, что лишился ног, это не значит,
что он сможет вскочить и побежать... Как назвать то, что было потеряно, —
может быть, кошмаром свободы?..
Вдобавок, к своему ужасу, Стеклов обнаружил, что не может работать.
Он был не в состоянии сделать ни единого мазка. Омерзительное оцепенение
охватило мозг. Невидимый, но тяжелый туман лишил его способности создать
хоть сколько-нибудь удовлетворительный хаос.
Он не любил слова "вдохновение". Оно казалось ему слишком
претенциозным и намекающим на некую возвышенную тайну творчества. Вслед за
доктором Фрейдом он считал, что творчество имеет сексуальный источник.
Так же как честолюбие. Так же как стремление к власти. Более того, он
получал подтверждение этому на протяжении всей своей сознательной жизни.
Его полотна были адресованы некоему идеальному сексуальному объекту,
может быть, даже собственному двойнику, но... женского пола. Такому существу,
для которого его самовыражение как художника было неотделимо от его
самовыражения как мужчины. Некоей самке, знавшей все его тайные и
глубочайшие желания и принимавшей его — чудовище — со всей зловонной
чернотой либидо...
Он подолгу просиживал перед девственными загрунтованными холстами
или перед монитором "Макинтоша", позволявшего лепить в общем-то сносную
халтуру. Пусто. Он был болезненно напряжен, что вызывало лишь биение крови
в висках и спазмы век, гладивших слезящиеся глаза. Он был обеспечен до
конца своих дней, тогда что же так пугало его?
Напрашивалась еще одна параллель. Наверное, так чувствует себя
мужчина, когда становится импотентом. Интереса нет, жадность ушла, эрекцию
было бы негде применить (да и лень), но какая-то дымка все же заволакивает
внутренний горизонт, призрак страха, страх... Почему все в конце концов
сводится к страху? Множество вещей, от самых примитивных и первобытных до
извращенных порождений современной безумной жизни, пугают его, и среди них
одна из самых мучительных — собственная несостоятельность...
Он ждал и пытался лечить себя расслаблением. Отвлечься было
невозможно — внешнее раздражало все сильнее. Кое-что действительно
помогало, хотя и ненадолго. Например, преферанс у отставного прокурора.
Третьим обычно был еще один сосед — известный классический музыкант,
иногда втягивавший Стеклова в вязкие и бессмысленные споры о музыке... Они
казались Борису немного смешными, эти старикашки, не умевшие взглянуть на
себя со стороны и посмеяться над собой. Он терпел их общество до тех
пор, пока они спасали его от скуки.
Несколько раз он заводил разговор о своем августовском видении —
обнаженной девице на берегу. Старики косились на него как-то странно и
подхихикивали над его "эротоманией". Остальные соседи были совсем уж
из другого круга. Осенью знакомство с ними откладывалось с недели на
неделю, а потом Стеклову было не до того.
Декабрь выдался сырым, промозглым, температура держалась чуть выше
нуля, и озеро не замерзало, превратившись в самую глубокую здешнюю лужу. Его
окружали черные скрюченные пальцы деревьев. Несколько раз Борис выезжал в
город, но возвращался, матерясь от усталости. В один из выходных дней он
объехал старых приятелей и пригласил их к себе отпраздновать Новый год.
Согласились почти все. Это хоть как-то обрадовало — попойка обещала стать
ностальгической. Единственное, чего не хватало, — какой-нибудь девки,
присутствие которой позволило бы Стеклову надеяться на логический исход.
Впрочем, не исключалось, что кто-нибудь из холостых друзей все же проявит
инициативу...
Конец декабря несколько скрашивало ожидание Нового года и Рождества,
но и это чувство было скорее рудиментарным, целиком заимствованным из
наивного детства и неизлечимо-романтической юности. От праздников Борис уже
давно ничего не ждал, кроме суеты и брани. Толстая сучка в последнее время
обленилась и вряд ли захочет приготовить хоть что-нибудь. Она не желала
понимать вещей, выходящих за рамки ее убогих представлений о том, как НАДО
жить. В эту категорию попадали, например, друзья Стеклова, его "мазня",
рок-н-ролл, стремление разнообразить секс... Но теперь ему было плевать
на нее.
Самой новогодней ночи Стеклов не любил. Уже к трем часам его начинала
угнетать искусственность затеянного маскарада. Едва забрезжившее утро
приносило отрезвление и сожаление о содеянных глупостях. Но до этого
особенного утра расставаний и безнадежного одиночества оставалось еще две
недели.
Мартин подрос и превратился в хитрого зверя. В его походке появилась
вкрадчивость, а в манерах — серьезность. Он тоже невольно участвовал
в ярмарке тщеславия, опережая в скорости роста человеческих детенышей.
В них перемены были незаметны, а Мартин уже перестал играть с ними.
Стеклов подолгу гулял с псом, опасаясь только приближаться к берегу озера,
чтобы тот не поранил себе живот и лапы. Эти бездумные прогулки были лучшим,
что он запомнил в том долгом смазанном декабре.
* * *
Борис лежал в темноте под неприятным впечатлением от только что
пережитого сна. В этом сне Мартин вел себя слишком по-человечески, а потом
пытался звать хозяина по имени. Во всяком случае, собачье повизгивание
складывалось в членораздельные жалобные звуки.
В сновидении было что-то липкое и противоестественное. Проснувшись,
Стеклов обнаружил себя лежащим на диване в кабинете. На нем был длинный
махровый халат, а поверх — теплый клетчатый плед. За окнами все так же
уныло моросил дождь.
Он вспомнил, что поссорился с Ларисой. Она достала его своими
дурацкими планами обустройства дома. Ей не терпелось превратить особняк
в стерильный и безликий склад техники, набитый микроволновыми печами,
электрокофеварками, модными унитазами и стационарными биде в отхожих
местах, домашними кинотеатрами и многофункциональными кухонными комбайнами.
В электронно-пластмассовый рай, от которого Бориса тошнило. Когда она в
очередной раз заговорила насчет ванны "с пузырьками", он посоветовал жене
есть перед купанием побольше горохового супа. Это стало последней каплей.
Стерва разразилась продолжительным и очень громким монологом. Обычные упреки
в черствости, бездушии, эгоизме, в том, что он загубил ее жизнь. Правда,
теперь "загубленная жизнь" протекала в семикомнатном загородном доме.
Самое смешное, что он был с нею совершенно согласен. Жене
действительно было трудно одной, а без любви весь мир казался пустыней.
Они оба, измученные жаждой попутчики, терзали друг друга с безжалостностью,
которая превратилась в многолетнюю привычку...
Он услышал шаги в коридоре и подумал, что это жена вышла за сигаретами
или решила заглянуть в кабинет. Потом до него дошло, что шаги были
двойными. Легкие и неуверенные, НО НЕ ДЕТСКИЕ, сопровождали более тяжелую
поступь.
Стеклову стало не по себе. Он вдруг подумал о том, что до смешного
беззащитен в этом огромном доме. Он до сих пор не удосужился установить
охранную систему и приобрести оружие. С его деньгами это не было большой
проблемой. Проблема состояла в наплевательском отношении к собственности и
самой жизни. В подобные моменты, когда человек оказывается под колпаком
страха, это вызывает у него досаду и заставляет чуть ли не молиться.
Борис еще не молился, но досаду уже испытывал. Он лихорадочно
прикидывал, что в данной ситуации лучше — обнаружить себя или притвориться
трупом. Дверь в кабинет была последней по коридору, и у неизвестных
посетителей не могло быть иной цели. Они медленно приближались, а страх
растворял в Стеклове кости скелета, пока его тело не превратилось в большой
кусок подрагивающей ваты.
Все стихло. Кто-то стоял за дверью. То, что ночным гостям может быть
присуща нерешительность, даже не приходило Борису в голову. Пауза лишь
подчеркивала безликую угрозу, повисшую в темноте...
Потом дверь со скрипом приоткрылась. Стеклов ожидал увидеть хотя бы
отсвет фонаря, но в щели не было ничего, кроме клубящейся черноты. Раздался
шорох — это порыв ветра потер о стекла сосновыми иголками.
Дверь медленно закрылась. Сквозь гул в голове Стеклов услышал
удаляющиеся шаги. Снова двойные. Как будто слепой послушно топал за своим
проводником...
Борис сполз с дивана и балансируя на скрипучих досках пола, добрался
до камина. Нащупал еще теплую решетку и нашел лежавший поблизости
металлический прут. Достаточно увесистый и достаточно длинный, чтобы сойти
за дубинку.
Он не имел понятия о текущем моменте времени. Может быть, приближалась
полночь, а может быть, уже наступило утро. Он зажег настольную лампу, и за
пределами светового конуса, окрашенного в зеленый цвет, стало еще темнее.
Он быстро пересек полосу темноты и открыл дверь.
По коридору удалялись двое. Судя по прическам и фигурам — парень и
девушка. За спиной у девушки висел пустой кожаный рюкзак. На голых ногах
угадывались какие-то пятна. Борис перекрыл собою и без того слабый поток
света, поэтому не сразу заметил кое-что необычное. Особенно когда эти двое
обернулись на звук.
Первое, что он увидел, это наглый язык — знаменитый лейбл "Роллинг
Стоунз" — на груди у парня. На языке блестели капли влаги. Футболка, как
и джинсы, была совершенно мокрая, и с нее капало на пол. Полоска влажных
следов пролегла по коридору и исчезала на лестнице.
Парень двинулся навстречу Стеклову, и девушка покорно поплелась следом.
В их движениях была вялость, как будто их сковывали... водоросли. Свисавшие
с плеч мохнатые нити определенно были похожи на водоросли. Лица гостей
выплыли на свет, и Стеклов ощутил болезненный спазм где-то в области живота.
У парня был только один глаз. На месте второго торчал расщепленный
деревянный колышек, изрядно подгнивший, однако еще достаточно прочный,
чтобы пробить глазное яблоко и остаться в глазнице. В довершение всего на
нем сидела улитка или слизняк — сквозь нахлынувшую дурноту Стеклов не
различал деталей.
Девушке не повезло еще больше. У нее вообще не было глаз, а вместо век
свисала какая-то рваная бахрома. Белесые кусочки плоти, блестевшие в
неровных черных провалах глазниц, выглядели в точности так, как выглядит
объеденное рыбами мясо... В ее волосах запутались гниющие листья, а пятна
на ногах оказались колониями каких-то существ, похожими на зеленоватый
мох. Парень держал ее за руку, и его почерневшие пальцы охватывали запястье
зловещим браслетом.
Кошмарная парочка медленно приближалась, а Стеклов, как ни странно,
осознавал, насколько глупым окажется все, что бы он сейчас ни сделал или
ни сказал. Кроме одного.
Он шагнул навстречу парню и нанес ему удар прутом сбоку, который
пришелся в голову.
Раздался негромкий шлепок, как будто прут врезался в мягкую землю.
Парень пошатнулся и едва не упал. Девушка удержала его, замерев в
неподвижности и не испугавшись. Она просто стояла, не издавая ни
звука, — существо, уже лишенное эмоций...
У парня на левой стороне лица появилось фиолетовое пятно. Продолговатый
пузырь сразу же лопнул, и в трещине стало видно то, что обычно спрятано под
кожей, но не кровь. Крови не было ни капли.
Борис понял, что быстрого ответного нападения не последует. Он ждал,
не зная, что будет делать, если прикончит этих двоих прямо здесь. Убивать и
прятать трупы не понравилось бы ему так же, как не понравилось бы и то, что
парочка просто уйдет и исчезнет, чтобы появиться снова в любую из будущих
ночей. Отпустить кошмар — это еще хуже, чем проглотить его без остатка.
Ждать страшнее, чем вспоминать...
В этот момент девушка издала какой-то булькающий звук. Она открывала
рот, и на ее губах лопались пузыри. Тонкие струйки слюны или воды потекли
из уголков рта. Потом сквозь бульканье все же прорезался грязно шипевший
голос.
— Пусти нас погреться, — попросила полураздетая мокрая девушка из
декабрьского кошмара, и Стеклов почувствовал, что у него слабеют ноги.
Голос — это было нечто более убедительное, чем видение; до сих пор где-то
на границе сознания еще блуждала трусливая мыслишка о том, что все это
бред, но когда начал вибрировать воздух, голос врезался в уши и ржавой
проволокой пополз вдоль извилин, мыслишка растворилась, поглощенная потом,
выступившим между корнями волос.
Чтобы не дать себе окончательно превратиться в мешок с дерьмом, он
ударил еще раз. Попал в девушку и почти вклеил ее в стену. У него были
сомнения в том, что это женщина, на которую вроде бы нельзя поднять руку.
Кто сказал такую глупость?!. Во всяком случае, гости уходили. Пусть не
так быстро, как ему хотелось бы, но по крайней мере не сопротивляясь.
Уходили, не встретив гостеприимства, на которое рассчитывали. Должно быть,
там, в невозможном пространстве своего кошмара, они привыкли ко всему — к
побоям, изгнанию, бездомности...
Стеклов шел за ними, не питая иллюзий и надежд на то, что когда-нибудь
сможет забыть это посещение. Почему-то он вдруг вспомнил Геннадия
Андреевича и его дурацкий испуг при виде Мартина. И еще эта сказочка о
щенках... Или теперь уже не сказочка?..
Они добрели до веранды и сошли по ступеням в ледяной дождь. Ветер
безотрадно блуждал по голому парку и раскачивал висящий снаружи фонарь.
Слабеющий мутный свет выхватывал из темноты только небольшой участок топкой
земли, по которой, скользя, двигались двое. Девушка с выеденными глазами и
перебитой прутом рукой все еще цеплялась за парня.
Стеклов стоял в пределах досягаемости дождя и ветра, но холод лишь
помогал ему сдерживаться и не изойти рвотой. Реакция на страх была
унизительной и непреодолимой. Чего он ждал — что гости исчезнут? Нет, все
было гораздо хуже — они удалялись в ту сторону, где не было ни дороги, ни
леса, ни человеческих жилищ.
Они уходили к черному озеру.
* * *
Тьма и вода, льющаяся с неба, скрыли их, но они вернутся — теперь
Стеклов ЗНАЛ это. Они совсем близко. В озере. И может быть, он обошелся
с ними слишком жестоко...
Он машинально потрогал дверь, но так и не вспомнил, запирал ли на ночь
замки. Вероятно, нет, понадеявшись на ленивую беспечную стерву...
Он закрыл дверь, отгородившись от холодного мрака, и только теперь
подумал о Мартине. Фонарь качнулся влево, вправо и повис неподвижно,
зацепившись за что-то. Бледное желтое сияние сосредоточилось в дальнем углу
веранды. Там лежал пес. Его зрачки не отреагировали на свет. Борис подошел к
нему и осторожно наклонился, почему-то опасаясь своей собаки. Но теперь та
показалась ему темным отчужденным зверем...
Мартин был мокрым. Кое-где к его шерсти прилипли знакомые Стеклову
гниющие водоросли.
Кто гладил тебя, пес? Кто пытался увести тебя? Или поиграть с тобой?
Или, может быть, искал у тебя сочувствия?..
Мартина била мелкая, но непрерывная дрожь. Это не было следствием
переохлаждения. Борис знал настоящую причину. Его самого трясло почти так
же сильно.
Похоже, пес не замечал его присутствия. Борис хотел искупать его в
горячей воде и попытался взять на руки. Пальцы наткнулись на узлы сведенных
судорогой мышц.
Тогда Стеклов накрыл Мартина валявшимся поблизости старым одеялом и
отправился в дом, надеясь обнаружить где-нибудь бутылку водки. Хотя бы
теплой.
Но не мог не думать о "гостях".
Пожалуй, ему еще повезло, что они не отправились наверх и не разбудили
детей, иначе всю оставшуюся жизнь Борису пришлось бы иметь дело с двумя
заикающимися идиотами. Все же Стеклов решил проверить это. Он нашел в
кладовке электрический фонарик и поднялся на второй этаж.
Возле спальни, где безмятежно храпела жена, его охватило раздражение.
Кому-кому, а ей бы не помешал небольшой сеанс шоковой терапии. Может быть,
тогда она перестала бы думать о всякой чепухе. Но ужас, к сожалению, не
излечивает глупость...
Он подошел к двери детской спальни. Мокрых следов в коридоре не было
или... они уже высохли. На всякий случай он взялся за ручку и толкнул дверь.
И с омерзением ощутил, что ладонь испачкана чем-то холодным, пористым и
липким.
Два темных холмика под одеялами несколько успокоили его. Только после
этого он поднес руку к свету и увидел прилипший к ней комок мелких
водорослей, уже мертвых и превратившихся в гниющую массу.
[01] [02] [03] [04] [05] [06]
