[01] [02] [03] [04] [05] [06]
* * *
Лодка медленно двигалась по узкой протоке, раздвигая корпусом камыши.
Артур цеплялся за стебли и тянул их на себя, пока не выбрался на чистую
воду. Здесь он огляделся по сторонам. Судя по озаренным луной верхушкам
деревьев, западная и восточная оконечности озера находились от него на
равном расстоянии. Темный горб впереди и справа мог быть островом...
Он начал грести ладонями; это согревало его, и к тому же у него
появилась ясная цель. Прямо перед ним маячило серое испуганное лицо Зои.
Он осклабился, снова ощутив себя хозяином положения...
Вода была ледяной и показалась ему какой-то вязкой. Он непрерывно
работал руками в течение десяти минут. Берег отдалился и слился с темной
полосой леса. Лодка была крайне неустойчивой. Артур чувствовал себя мухой,
ползущей по поверхности зеркала. Очень ГОЛОДНОЙ мухой. Вода скапливалась
на корме и вскоре насквозь пропитала не только его кроссовки, но и джинсы.
Гениталии съежились до минимального и смехотворного размера. Артур
продолжал яростно грести, выдыхая ругательства вместе с воздухом.
Вдруг он заметил странную вещь: светящиеся прямоугольники окон не
приближались. Более того — их заволакивала туманная дымка, хотя раньше
не было и намека на испарения. Он никогда не слышал о НОЧНОМ тумане...
Бесформенные дымчатые клочья подтягивались со всех сторон к середине
озера. Это выглядело, как сжимающееся кольцевое облако, внутри которого
заблудился тусклый болотный свет. Вскоре оно поглотило последние
ориентиры.
Артура охватила легкая паника. Он облизнул губы и попытался
сосредоточиться на своем однообразном и не слишком эффективном занятии.
Он думал, что его кисти потеряли чувствительность, но когда к его коже
прикоснулось что-то, он сразу же ощутил это. Плавающие водоросли? Гниющая
ветка? Дохлая рыба?.. Прикосновение повторилось еще дважды, прежде чем он
перегнулся через борт и стал всматриваться в глубину.
Его страх был неосознанным и до сих пор представлял собой некое
внутреннее неудобство. В воде мелькнуло что-то свинцово-бледное, похожее
на рыбий живот. Он все еще испытывал брезгливость, а не ужас... До той
секунды, пока белые и твердые, как фарфор, пальцы не обхватили его
запястье. Тогда он закричал, однако ватный туман поглотил все звуки...
Артур помнил перекошенное и смазанное личико своей подружки. Возможно, она
тоже кричала, но он ничего не слышал...
Все перевернулось, и в холодном сумраке, озаренном сиянием умирающей
луны, он увидел совсем другое лицо.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Жена Гальберта почувствовала "легкое недомогание" после восьмой
(по приблизительным расчетам Стеклова) рюмки коньяку. Она предложила ему
осмотреть парк, выделив в качестве сопровождающего одного из своих
"мальчиков". Тот был моложе ее раза в два с половиной, но старушка
называла его не иначе как Федор Михайлович. Стеклов чуть не поперхнулся
ледяным апельсиновым соком, услышав это.
Одухотворенное лицо Федора Михайловича не выражало ничего, кроме
скуки. Нижняя челюсть вяло двигалась, перемалывая резинку. К желанию гостя
спуститься на берег озера он отнесся вполне равнодушно, озабоченный лишь
тем, чтобы не испачкать брюки своего дорогого темного костюма. Ему были
известны гораздо более утомительные барские причуды, чем осмотр никчемной
лужи, не пригодной ни для купания, ни для рыбной ловли.
Парк был разбит на пологом склоне, понижавшемся к озеру, но от дома
оно не было видно, во всяком случае, летом. Кое-что здесь сохранилось,
вероятно, еще со времен Минакова: полузасыпанный фонтан с каскадом,
белокаменные чаши, статуи, покрытые коростой мха. Трава пробивалась сквозь
трещины в плитах, отвоевывая себе извилистые русла дорожек... Парк выглядел
неухоженным и заброшенным, однако умелый садовник мог бы превратить его в
райский уголок. Но Стеклов думал, не лучше ли оставить все как есть?..
Наконец впереди показалось озеро. В этот солнечный день оно было
удивительно темным, почти черным, как будто вода не отражала свет, поглощая
его без остатка. Опавшие листья застыли на ней бурыми пятнами. Борис подошел
настолько близко, насколько позволяли вывернутые обнажившиеся корни
деревьев. Белые мертвые сучья пронзали глубину...
Тишина здесь была необычной и угрожающей. Озеро казалось битумной
трясиной, над которой висела невидимая, но ощутимая аура смерти. Не было
слышно пения птиц и жужжания насекомых; даже лес шелестел как-то
приглушенно, оттеняя молчание...
Борис стряхнул наваждение, и сразу же все стало банальным и безобидным.
Федор Михайлович лениво жевал травинку, поблескивая стеклами солнцезащитных
очков. Стеклов, страдавший врожденным демократизмом, предложил ему сигарету,
но тот отказался, молча мотнув головой. Борис закурил сам и огляделся по
сторонам.
Слева был виден какой-то хиленький заборчик, обозначавший, по всей
вероятности, границу парка, а справа и этого не было — только совсем уже
одичалая растительность и неподвижные обнаженные фигуры на пьедесталах,
облитые просочившимся сквозь листья зеленоватым трупным сиянием...
Впрочем, одна фигура двигалась. Голая девица грациозно бежала к озеру.
Ее сверкающее тело мелькало между стволов, однако слишком далеко, чтобы
Стеклов мог разглядеть подробности. Несколько мгновений — и она исчезла,
причем исчезнуть могла только в озере.
Стеклов невольно поежился. При одной только мысли о том, что можно
окунуться в эту воду, холод пробегал по спине. Борис не слышал ни всплеска,
ни ударов весел. Он бросил взгляд на охранника и наткнулся на два одинаковых
пейзажа, отраженных в стеклах очков. Если тот и заметил что-нибудь, то ничем
этого не выдал.
Окрестности озера показались Стеклову уже не такими заброшенными, как
прежде. Появление обнаженной натуры оживляло ландшафт и придавало
незначительному эпизоду некоторую пикантность. Сочетание старого и юного,
возвышенной печали и легкомыслия незнакомой нудистки обещало хоть какое-то
разнообразие впечатлений. Борис был бы не прочь узнать что-нибудь о
ближайших соседях прямо сейчас, от Федора Михайловича, но привык во всем
полагаться на собственное мнение...
Что-то толкало его на нелепые поступки. Рискуя своим трехсотдолларовым
костюмом, он стал пробираться через завал из веток и корней. Приходилось
тщательно выбирать место, куда поставить ногу. Покров из полусгнивших
листьев был мягким и слишком податливым. Борис дважды опасно покачнулся,
прежде чем оказался на толстом стволе упавшего дерева. Крона была погружена
в воду. Глубина быстро пожирала свет, словно в ней находилась взвесь
черного порошка.
Стеклов опустил руку в озеро. Оно притягивало его, хотя не было ни
красивым, ни приятным, — как иногда притягивает отвратительное, играя на
струнах извращенного любопытства. Хорошо вылепленные облака проносились
над ним и казались Борису более живыми, чем он сам. Он превратился в часть
обстановки, идеального созерцателя, двойное отражение...
Он ощутил прикосновение к пальцам и медленно перевел взгляд на свою
руку, погруженную в воду до кожаного ремешка часов. Белые сучья были словно
кости гигантского зверя, обглоданные дождями. Все дышало умиранием, и
отовсюду выглядывала смерть. Такая же неуловимая, как переход от
бледно-кожистого к мглисто-серому, гнилостно-коричневому,
заплесневело-болотному, зеркально-черному и, наконец, неотличимому от
бесцветной темноты жидкой субстанции...
Еще одно прикосновение. Ледяное, жесткое... или ему показалось? Он
украдкой посмотрел по сторонам. Неизменность была ему ответом. Неприятная и
завораживающая. Где же голая брюнетка, еще не впавшая в маразм? Вверху, на
виду у солнца и теряющих чувство реальности художников, или уже превратилась
в кусок мяса под слоем текучего льда?..
Он резко выпрямился, и ствол тяжело осел под ним. Он ступил на берег и
оглянулся. Слабые волны быстро затухали; в воде покачивалась разбитая
мозаика отражений.
Стеклов снова стоял на травяном ковре. К подошвам туфель прилипла
вязкая грязь. Рука оставалась холодной, как будто была погружена в ведерко
со льдом. Он посмотрел на пальцы — впервые в жизни они показались ему
чужими, голубовато-белыми, принадлежавшими одной из статуй, с которой он
поменялся конечностью...
"Черт, как легко сдвигается крыша!" — подумал он, уверенный в том,
что по большому счету с его головой все в порядке. Не в порядке был
единственный орган, не поддающийся локализации и отвечающий за адекватное
восприятие действительности. Блуждающий орган, чаще гнездившийся рядом с
глазами, но порой опускавшийся ниже живота. Орган, бесконтрольно истекавший
энергией, словно ядом.
Впервые за долгое время Бориса потянуло выплеснуть ее из себя. В этом
смысле творчество напоминало процесс выделения или мастурбацию, подменявшую
подлинное слияние жалкими потугами воображения. Смерть была абстракцией, и
его чувства тоже были абстракцией; ничто не могло выразить их лучше, чем
плоское убожество геометрии.
В момент личного упадка он почувствовал некое оправдание своим
картинам. Действительно, что есть более неопределенное и тупиковое, чем
черное пятно на безликом фоне? И, как бы ни бесились апологеты реализма по
поводу беспредметного искусства, в головах у людей, в сущности, царит
беспредметный ад: серая смазанная решетка мыслишек, зловонные кляксы
отчаяния, алые туманы гнева... Поток сознания — всего лишь бесконечно
разматывающийся и очень узкий холст. Беспредметность была изначальным
океаном, в котором застывал ненадолго (всего лишь на одну жизнь) полярный
ледник реальности...
Не изменив своего решения купить дом, Борис вернулся обратно — в
прибежище тоски и избитых фраз. Все говорило о зловещей тайне, возможно,
неизвестной нынешним хозяевам. Это не пугало его. Он был согласен на что
угодно, лишь бы не продолжалась та тупая, бессмысленная жизнь, которую он
вел до сих пор.
Старушка уже удалилась в свою спальню. Стеклову внезапно показалось,
что никакого Гальберта не существует. УЖЕ не существует. Чувство было
мимолетным и абсолютно иррациональным. Он оставил записку светилу хирургии;
детали предстояло обсудить и уладить адвокатам. Еще какая-нибудь пара
недель — и он переберется на новый остров существования в океане дерьма.
Он надеялся, что этот остров окажется куда удобнее, чем тот обломок
крушения, на котором он пытался удержаться до сих пор.
* * *
Он вел свой "фиат" медленно и неуверенно, потому что был неопытным
водителем. Прошел всего месяц, как он сел за руль, и у него все еще были
проблемы со своевременным переключением скоростей.
С передней панели ему подмигивала Сабрина. Почему таких девок нет
рядом, когда нужно? Ее темные соски казались двумя выпуклыми кнопками,
включающими неизвестные системы. А впрочем, известные... Стеклов был
убежденным сторонником легализации публичных домов. Сейчас он знал бы, как
снять напряжение. А так оставалась водка...
Голос Мадонны, считанный с компакт-диска, укорял того, кто разрушил ее
веру и любовь. Борис думал о том, успеет ли до переезда развестись с женой,
и понимал, что нет. Теперь, когда у него завелись деньги, она превратилась
в обузу, тем более нестерпимую, что обуза эта двигалась и разговаривала.
Точнее, бредила, выгоняя воздух из легких.
Привезти жену в дом возле озера означало осквернить новую иллюзию,
которую он обрел. А Стеклов цеплялся за свои иллюзии с упорством
обанкротившегося циника. Что стерве было делать здесь: осмеивать "старье",
ныть по поводу деревенской скуки, глумиться над тишиной, худеть, пытаясь
поместиться в ненужный купальник?..
Он понимал и то, что вряд ли она отдаст ему детей в случае развода.
Дурацкое препятствие раздражало его. Без сына и дочери все, чего он
добился, окажется музыкой, исполняемой для глухого. Нечего и думать о том,
чтобы остаться без них в огромном старом доме. Это сведет его с ума быстрее,
чем естественный ход вещей.
Придется мириться с присутствием благоверной, как он мирился до сих
пор. Стараться не замечать ее и не поддаваться на провокации. Спрятать ее
как можно дальше и видеть как можно реже. Но лучше всего этим условиям
соответствовали покойники... Стеклов улыбнулся отражению части своего лица
в зеркале заднего вида. Он и его двойник поняли друг друга.
Внутри него происходил какой-то не осознаваемый им процесс. Он ощущал
себя человеческой оболочкой, пустой изнутри. В эту пустоту свисали
отмирающие высохшие сгустки. Черные сгустки доброты, трусости, хорошего
тона и так называемой морали. Их становилось все меньше. Они отпадали от
него, словно сгнившие фрукты.
"Хорошо бы собаку купить", — подумал он вслед за Буниным и
последующие десять минут решал, какую породу выбрать. Колли казались ему
слишком изнеженными, бультерьеры — зловещими, пудели — чересчур
декоративными. В конце концов он остановился на немецкой овчарке. Придумал
даже имя кобелю: Мартин... Его снова закружила карусель бесплодного
воображения. Внутри него вращался, освещая только тьму и пустоту, прожектор
последней страсти. Луч мог упасть на человека, зверя или даже на что-нибудь
НЕЖИВОЕ... Дело было только в подходящем объекте. И выбор находился уже за
гранью рассудка...
Собаки — вот кто любит нас просто потому, что мы есть. Борис вцепился
пальцами в руль. Внезапно он стал хуже видеть. Берега леса, через который
пролегала дорога, утонули в дымке; асфальт подернулся рябью. Стеклов оглох.
Когда-то его любила мать, но уже тринадцать лет она была в могиле.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Он сидел на веранде в удобном низком кресле, прикладывался к бутылке
крымского вина, терпко пахнувшего степью, наслаждался отсутствием жены и
одним из последних теплых дней осени. А может быть, и последним. Утром он
услышал сводку погоды в телевизионных новостях; жрецы метеорологии обещали
похолодание и дожди.
Желто-бурые деревья роняли листья, но полностью опавших было еще
немного. Небо оставалось на редкость голубым, а слабый ветер доносил
горьковатый запах дыма. Где-то на берегу листья сгорали в пепел. Озеро все
еще было скрыто за поредевшими кронами.
Борис ненавидел зиму, слякоть, холод. Умирание природы совпадало с
внутренними заморозками. Сейчас он подставлял лицо лучам полуденного
солнца и ощущал приятное покалывание в пищеводе. Со времен бедности он
сохранил пристрастие к дешевым крепленым винам...
Все проблемы, связанные с переездом, были улажены. Семья начала
обживать дом, а Стеклов начал привыкать к нему. Спустя неделю ему казалось
немыслимым, что еще совсем недавно он жил в многоэтажке.
Жена уехала в город (к его удивлению, толстуха быстро освоила машину),
и он присматривал за детьми, игравшими со щенком. Борис сдержал данное
себе обещание и приобрел кобеля чистых кровей. Из дома доносились звуки
радиоприемника, настроенного на одну из музыкальных станций. Сейчас там тихо
плескалось фоно Телониуса Монка.
Пятилетний Славик, четырехлетняя Рита и трехмесячный Мартин составляли
забавную группу. Мартин был толст, не слишком уверен в себе и пока издавал
звуки, лишь отдаленно похожие на лай. Исследовать свою территорию ему
предстояло в близком будущем, а пока он катался на ковре из желтой травы
вместе со Славиком, и оба самозабвенно слюнявили друг друга.
Борис не вмешивался в их игры. Вино и солнце растащили и расслабили
его до приятной крайности. Было бы неплохо, если бы этот день оказался
подлиннее. Потом ему все же стало зябко, несмотря на теплую куртку, надетую
поверх джинсового костюма "рэнглер". Он встал, размял ноги и отправился
за Славиком, убежавшим в глубину парка. Ритуля отставала и выглядела
немного растерянной. Борис взял ее на руки.
Он не сразу отреагировал на изменение звукового фона. Радостное
повизгивание вдруг смолкло. Стеклова посетил призрак тревоги. С дочерью на
руках он пошел в том направлении, где исчезли мальчик и щенок.
От владений соседа его парк отделяла только полоса густых кустов
малины. Между кустами образовались темные арки, чрезвычайно привлекательные
для человека в пятилетнем возрасте, и Борису показалось, что он знает, где
искать Славика.
Продравшись через колючие заросли, от которых его добросовестно
защитил стопроцентный коттон, он очутился на аккуратно подстриженной
лужайке. Его сын стоял в десяти шагах от веранды двухэтажного дома и,
по-видимому, думал, что игра продолжается. Стеклов сразу понял, что это не
так, и опустил Риту на землю.
Славик и Мартин находились под прицелом двуствольного охотничьего
ружья. Борис хорошо представлял себе, какова будет кучность огня на столь
малом расстоянии. Ружье держал высокий старик с всклокоченными остатками
волос на черепе и огромными мешками под глазами. Испуг, отразившийся на его
лице, никак не соответствовал угрозе, которую являли собой нарушители границ
частного владения — ребенок и беспомощный щенок.
Мартин повилял хвостом и вразвалочку двинулся в сторону веранды.
Старик пробормотал что-то, стволы дрогнули и стали опускаться вниз. Борис
понял, что через секунду произойдет непоправимое. Никто не предупреждал его
о соседе, который был явно не в себе.
— Эй! — крикнул он и побежал к дому, лихорадочно соображая, кого из
детей он ставит под удар. Впрочем, через несколько секунд его опасения
испарились. Все закружилось, всасываясь в две бездонные черные воронки.
Теперь стволы были направлены прямо ему в лицо.
* * *
...Они опрокинули по рюмке самодельной вишневой наливки за знакомство
и облегченно захихикали. У обоих смех получился слегка натянутым. Отставной
прокурор Геннадий Андреевич не переставал коситься на Мартина, резвившегося
теперь на его территории вместе с Ритулей. Славик, на которого ружье
произвело неизгладимое впечатление, последние десять минут не сводил с него
глаз. Оно висело слишком высоко, и он застыл перед ним, словно дикарь перед
своим фетишем.
Стеклов нашел, что плетеные кресла — это удобно, и приготовился
услышать объяснения случившемуся. Однако бывший прокурор не торопился.
Борису пришлось обменяться с ним информацией о семейном положении, нынешнем
урожае фруктов, местных достопримечательностях и строительстве скоростного
шоссе, которое (черт бы побрал эту цивилизацию!) пройдет слишком близко
от их тихого поселка, прежде чем удалось перевести разговор в нужное русло.
— Вы боитесь собак? — спросил он небрежно и заметил, что старик
напрягся, хотя они уже опустошили бутыль с наливкой на две трети.
— Да нет. В общем, нет. Но этот ваш щенок напомнил мне кое о чем.
Возникла пауза, как будто старик решал, стоит ли двигаться дальше.
— Можно задать один бестактный вопрос? Где вы его взяли?
Борис пожал плечами.
— Купил. Есть документы. Если вас интересует название питомника...
— Нет-нет! Просто я хотел услышать, что вы его, например, не
подобрали где-нибудь поблизости.
— Согласитесь, он не заслуживает того, чтобы в него стреляли!
Старик резко поднялся на ноги — пожалуй, слишком резко для своих лет.
На его лице появилась озабоченность.
— Хочу вам кое-что показать.
— Если это не слишком далеко...
— Нет. Совсем близко.
Он уже шагал, заметно пошатываясь, через лужайку перед домом, к
одинокому ясеню, росшему в южном углу двора. Когда Стеклов подошел поближе,
то увидел под деревом маленькое темное надгробие размерами с книгу. На нем
было высечено:
1990 — 1997
Любимой Саманте
Борис начал кое-что понимать. Ему пришлось изобразить если не печаль,
то хотя бы серьезность.
— Ваша собака?
— Да. Незадолго до смерти она родила семерых. Куда мне столько?
К тому же отцом был, по-моему, беспородный кобель. — Геннадий Андреевич
махнул рукой в сторону леса, как будто где-то там до сих пор бродил обидчик
его любимой Саманты.
Стеклов оглянулся. Дети были в отдалении и все еще играли. Он задал
главный вопрос:
— Что вы с ними сделали?
— Утопил, конечно. В озере. Что еще прикажете с ними делать? — Его
голос стал визгливым и злым.
[01] [02] [03] [04] [05] [06]
