[01] [02]

     Его одели в белый-белый комбинезон, провели по белому-белому коридору,
велели остановиться возле белой-белой двери, втолкнули в белый-белый кабинет
и усадили в черное кресло. Красивая холодная ассистентка с фаянсовой грудью
касалась его наголо обритой головы тонкими хрупкими пальчиками, прикрепляя
электроды. Он переваривал фруктовое пюре и улыбался.
     Не так давно он подписал все необходимые бумаги, согласившись на
эвтаназию. У него не осталось родственников. Его тело было разрушено
болезнями и не представляло никакой ценности для торговцев органами. Он не
имел никакой собственности и ничего никому не мог завещать. Пятнадцать лет
он пробыл в больнице, а затем еще полгода — в хосписе.
     Однако оказалось, что кое-какой толк от него все же был. Владелец
кинотеатра смерти предложил ему контракт на необременительных условиях, с
которыми пациент сразу же согласился. Благодаря этому он неплохо провел
теперь уже точно последний месяц жизни, позволив себе почти все то, чего
так долго был лишен. Кроме девочек, конечно, — на них не осталось сил.
     Но вот сейчас ему предстояло смириться с тем, что в самые сокровенные
минуты, в интимнейшей ситуации, в сугубо личном деле, которым являлось
умирание, у него будут свидетели. Возможно, много свидетелей.
     В сущности, это ничего не значило. Просто его предсмертный сон увидят
и другие. Экзотично? Пожалуй. Он ни разу не бывал в кинотеатрах смерти. Что
покажет пресыщенной публике он? Кошмар, слюнявый детский мультфильм или
дурацкую комедию? В этом и состояла прелесть каждого нового "сеанса" — он
был абсолютно непредсказуемым.
     Существовало только одно законное и непременное условие: владельцы
никогда не возвращали деньги разочарованным клиентам.

                        *    *    *

     Ему сделали инъекцию. Он уплыл в туман. Потом ему показалось, что он
слышит блуждающие в этом тумане далекие голоса. Голоса приближались.
Отчего-то он представлял себя монахом и слушал, как братья бормочут отходную
молитву...
     Ропот нарастал и постепенно перешел в оглушительный рев, "как бы
трубный". Именно таким воображал себе пациент звук последнего призыва,
который раздастся, если верить первоисточнику, где-нибудь в окрестностях
Мегиддо и заставит открыться могилы, — но, конечно, он никогда не
рассчитывал присутствовать при этом лично.
     Заиграла величественная музыка. Тягучие стоны меллотрона и саксофона,
звучавшие в унисон, показались пациенту невыразимо мрачными. От низких нот
вибрировал желудок и опустошался мозг.
     Вскоре выяснилось, что туман сгустился в некие формы, свободно
перетекавшие одна в другую. Смертное ложе, на которое он опрокинулся, все
больше напоминало больничную каталку, разгонявшуюся по безлюдному и
наклонному коридору. Чуть позже каталка превратилась в вагонетку.
     Вагонетка катилась под уклон по рельсам, проложенным внутри узкого
туннеля. Возможно, это была старая шахта или какая-нибудь заброшенная ветка
метро. Спуск длился долго; вагонетка разогналась до устрашающей скорости.
Колеса гулко стучали на стыках, воздушный поток давил на лицо, словно
подушка безопасности. У пациента захватило дух.
     Ему уже начало казаться, что он несется прямиком в преисподнюю,
находящуюся где-то возле центра Земли. И к черту всю геологию и геофизику!
Пациент стал прикидывать, на какой ярус его поместят. Для этого пришлось
вспомнить свои грешки, большие и малые. Он успел составить в уме список всего
того, что ему могли инкриминировать, а в некоторых случаях даже сочинил более
или менее убедительную отмазку. Особо тяжких не обнаружилось. "Не глубже
четвертого", — решил он и смирился с неизбежным.
     Спустя некоторое время уклон стал пологим и скорость вагонетки заметно
снизилась. Впереди забрезжил тусклый свет — серое размытое пятно, будто
старый отпечаток пальца на темном, ничего не отражающем, зеркале. Вагонетка
вырвалась на горизонтальный участок рельсового пути и катилась по инерции
еще пару минут.
     Стены и свод туннеля как-то незаметно расплылись и превратились в
мглистое пространство. Пациент покрутил головой и обнаружил, что въезжает
на окраину деревни — судя по всему, такой же гнусной дыры во вселенской
заднице, какой был его родной городок.
     Час от часу не легче. Пациент неоднократно ловил себя на том, что
думает о смерти, втайне надеясь на перемены (в крайнем случае к
худшему), — но что, если и после смерти все останется по-прежнему? Что,
если "тот" свет — такая же беспросветная тюрьма, как этот? Ему стало
настолько смешно, что захотелось плакать...
     Деревня казалась присыпанной пеплом и пылью, будто старая гравюра.
Даль не различалась. Стоял мертвый штиль. Не было никаких намеков на
естественные светила.
     Рельсы упирались в насыпь из щебня. В нее был воткнут шест, а на шесте
подвешен красный фонарь. Вагонетка остановилась за метр до насыпи. Пациент
попал в тупик — в любом смысле слова. В знакомом ему месте происходила хотя
бы смена дня и ночи, а также времен года. Здесь, похоже, царили вечные
сумерки душного лета.
     Чуть позже до пациента все-таки дошло, что окружавший его пейзаж
нереален и представляет собой нечто вроде визуализации, трехмерного
голографического изображения. Но от этого ему сделалось только хуже.
Он почувствовал себя потерявшимся в собственной галлюцинации. Ад был
уготован духу из машины.
     Кошмар был статичным и бесконечным, как тоска по лучшей жизни.
Привычных болей в своем теле пациент не ощущал — еще одно свидетельство в
пользу того, что можно было не дергаться и спокойно смотреть "кино".
Однако пытку ожиданием он не выдержал.
     Отчаявшись дождаться каких-либо перемен, пациент понял, что придется
самому взбаламутить это болото. Он вылез из вагонетки и взобрался на пологую
насыпь. Когда он повернулся спиной к фонарю, его собственная тень вырезала
аккуратную пропасть в красноватом тумане. На дне этой кажущейся пропасти он
сумел различить освещенное окно какого-то дома. Пациент решил идти в ту
сторону — лишь бы идти куда-нибудь.
     Под ногами был размельченный кремний. Миллиарды, биллионы кристаллов.
Пациент догадался, что попирает ногами электронный прах целых компьютерных
поколений. Предшественники или наследники тех, что правили миром. А может
быть, выкидыши, оказавшиеся бесполезными...
     Темная улица плыла ему навстречу, доказывая "кинематографичность"
происходящего. Вскоре он убедился в том, что с его плотью все в порядке.
Из подвала справа донесся шум — музыка, состоявшая из хлестких ударов
электрическими плетьми по ушам и барабанных пинков в живот.
     Пациент скривился, будто принял горькое лекарство, но тем не менее
устремился к источнику звука, возжаждав встретить хотя бы одну ЖИВУЮ душу.
Своя собственная почему-то уже не вызывала интереса и успела порядком
поднадоесть.
     Это был каменный дом с цоколем из необработанного камня. Крутая
наружная лестница вела в подвал. Из подземной глотки доносился усталый
рев. Пациент погрузился на глубину человеческого роста и наткнулся в
темноте на металлическую дверь. Ее поверхность едва ощутимо вибрировала.
     Когда он открыл дверь, его чуть не сдуло с порога музыкальным ураганом.
Ему показалось, что в оба уха кто-то заколотил пробки, а прямо в физиономию
пыхтит огромный кабан. И тут, словно снизойдя к его проблемам, звук стал
намного тише.
     Интуиция подсказывала пациенту, что он очутился в магазине. Продавца
он разглядел не сразу. Тот терялся на фоне ярких цветных плакатов с
бесполыми персонажами, среди невероятного количества размалеванных
квадратиков и сверкающих дисков. Над застекленной витриной висел лозунг:
"Из всех искусств важнейшим для нас является кино".
     За прилавком торчал человечек с зачесанной набок дегенеративной
челкой и мазком черных усиков под носом. На рукаве коричневой рубашки
имелась повязка с черным паучком на белом фоне. У паучка были переломаны
все восемь лапок. На продавце был также галстук, добавлявший ему солидности.
Человечек показался пациенту смутно знакомым.
     — Что надо? — спросил продавец без всякой приветливости в голосе.
Соскучившимся по живой душе он не выглядел.
     Пациенту было трудно сформулировать свои потребности вот так сразу.
     — Простите... э-э-э... как вас? — осмелился он спросить. Проклятая
интеллигентность мешала легкому и быстрому сближению с аборигенами. В данном
случае абориген явно начал нервничать.
     — Зови меня просто Адик, — бросил продавец и раздраженно потряс
головой. Челка свесилась на один глаз и мешала парню смотреть, но он и не
подумал убрать волосы. В результате игры света и тени в его глазу засиял
зловещий красный огонек.
     — Простите, Адик, но у меня нет денег. — Отправляясь в последний
путь, пациент, конечно, не рассчитывал, что по дороге придется платить.
     — А на кой хрен мне твои деньги? — задал Адик вполне резонный вопрос.
"И правда", — подумал пациент. Странный это был магазин. Может, и не
магазин вовсе?
     Солидный парень в галстуке потерял к посетителю всякий интерес,
повернулся спиной и покрутил какую-то рукоятку. "Кабан" снова взревел,
а потом завизжал, будто его долго пытали и наконец неумело прирезали.
     — Кто это? — испуганно спросил пациент. Он не думал, что Адик его
услышит, но у того, наверное, был чрезвычайно тонкий слух. Продавец убрал
звук и посмотрел на клиента с презрением.
     — Бон Скотт, — буркнул он потом и зевнул, показав плохие зубы с
хорошими пломбами.
     "Вот уж действительно скот!" — подумал пациент, а вслух сказал:
     — Я, пожалуй, возьму.
     — Сколько? — Адик сразу оживился и дернул головой, отбрасывая челку
со лба.
     — Десять, — ляпнул пациент наугад. Он понятия не имел, о чем идет
речь, но ему очень уж хотелось освоиться здесь, почувствовать себя бывалым
и равным. Странный порыв, если вдуматься!
     — Начиная с пятидесяти — скидка, — предупредил продавец.
     — Тогда давайте пятьдесят два.
     — Выбирай. — Адик сунул руку под прилавок, достал и подтолкнул к
пациенту длинную картонную коробку. Пустую. В течение нескольких секунд
тот тупо глядел на дно коробки. Затем сопоставил ее размеры с размерами
товара. Понял, что становится осторожным — сначала думает, потом говорит.
Или не говорит. После того как немного подумаешь, всякая охота тарахтеть
почему-то пропадает.
     Пациент начал складывать в коробку лазерные диски и видеокассеты.
Высококачественные картинки произвели на него определенное впечатление. Они
были объемными и без надписей, а также неуловимо менялись, полностью
соответствуя шизофренической атмосфере этого странного "путешествия". Те
лица и фигуры, что угадывались на них, принадлежали явно деклассированным
элементам.
     Дисков набралось изрядно. Пациент не представлял, что будет делать со
всем этим барахлом. Адик наблюдал за ним с иронической миной, будто
перезрелый провизор за девственницей, выбирающей презерватив. Видимо,
сразу угадал в посетителе дилетанта.
     Пациент уже засовывал в плотно набитую коробку последний диск, когда
продавец вышел из-за прилавка и ткнул пальцем в витрину:
     — Для ускоренного разложения масс рекомендую вот это.
     Пациент не собирался никого разлагать, справедливо считая, что скоро
начнет разлагаться сам, но на всякий случай взглянул в рекомендованном
направлении.
     Указанный леденец был завернут в такую красивую упаковку, что его
немедленно захотелось попробовать. Сногсшибательная девка распахивала свои
розовые лепестки навстречу нескромному взгляду пациента (или любого другого
доверчивого олуха), и в таинственном темном космосе ее вагины сияли звездной
пылью маленькие золотые буковки: "Серия "Классики и современники".
Гиганты техно. Кавер-версии и ремиксы".
     Пациент послушно взял диск и не без труда впихнул его в коробку. Адику
видней. Он выглядел компетентным.
     Затем продавец лично отобрал еще несколько наименований с так называемой
"русской" витрины. Пациенту хватило одного взгляда. Наткнувшись на
словосочетания типа "Сектор газа" или "Девочкин кал", он решил: а какая,
собственно, разница? После этого он уже не читал и складывал поверх
отобранного все подряд. Закончив, вопросительно посмотрел на продавца.
     Тот сказал "поздравляю с удачной покупкой!" и достал из-под прилавка
никелированное приспособление, которое выглядело... опасно. Еще в больнице
у пациента выработался нюх на подобные штуки. На первый взгляд, какой-то
гибрид щипчиков для ногтей и чесночницы, но явно ни то и ни другое.
     В середине устройства имелось круглое отверстие размером с монету,
которое перерезала остро заточенная шторка из нержавеющей стали. Таким
образом, приспособление являлось миниатюрной гильотинкой с ручным приводом,
однако большинство посетителей кинотеатра смерти вряд ли видели настоящую
гильотину. Им еще предстояло открыть для себя это достижение цивилизации.
     — Четыре пальца, — сказал Адик и бодро пощелкал ручкой, проверяя
работоспособность своей зловещей машинки.
     — Не понял... — От страха у пациента скрутило кишки.
     — Все ты прекрасно понял, — рявкнул проницательный Адик, и его
челка снова раздраженно затряслась. — Я же сказал, что уступлю. Обычно
я беру по пять за коробку. Давай, давай, не задерживай. Лапки на стол!..
     Пациент пожалел о том, что не захватил с собой хотя бы брючного ремня
с тяжелой бронзовой пряжкой. А вдруг Адик испугался бы? Впрочем, вряд ли.
     Продавец нажал какую-то кнопку, и витрина за его спиной разломилась
пополам. Створки поползли в стороны. За образовавшимся "триптихом"
оказались полки, заставленные банками, каждая из которых была на две трети
наполнена прозрачной жидкостью. Внутри банок находились пальцы. И не только
пальцы.
     Среди пальцев преобладали мизинцы — видимо, с ними их обладатели
расставались охотнее всего. За ненадобностью... На самой нижней полке стояло
несколько банок, залитых жидкостью, но еще не содержавших экспонатов.
     Адик окинул самодовольным взглядом свою коллекцию и достал одну из
банок. Пациент начал пятиться. И остановился, когда услышал у себя за спиной
глухое рычание.
     Оглянувшись через плечо, он увидел немецкую овчарку, злобно задравшую
верхнюю губу и приготовившуюся к броску. То, откуда появилась собака,
осталось для него загадкой.
     Адик взирал на незадачливого клиента почти ласково, словно спрашивал:
"Ну что же ты, дурашка?" Впрочем, вслух он произнес другое — строго, но
со скрытой насмешкой:
     — Ты не заплатил, дядя. Смотри, собачка покусает...
     Пациента довели до ручки, до истерики. Учитывая плачевное состояние его
здоровья, это было нетрудно. Истерика выразилась в том, что он обернулся и
швырнул тяжелую коробку в морду овчарке. Потом бросился на продавца, уже не
думая о собачьих клыках.
     Адик успел только сказать "ого!" и "Блонди, фас!", после чего нырнул
под прилавок. Не добежав примерно метра до передней стеклянной стенки,
пациент прыгнул и распластался в воздухе, словно белая птица. Всей своей
массой он рухнул на спину Адика, а ногами разбил горизонтальное стекло,
которое осыпалось с веселым грохотом. Сзади раздался хриплый рык, тут же
выродившийся в душераздирающий скулеж. Немного позже пациент сделал вывод,
что овчарка наткнулась на торчавшие вверх стеклянные пики. Но в те, первые,
секунды отчаянной борьбы он был не способен на любые умозаключения и
озабочен только тем, как бы вывести из игры Адика.
     У того под прилавком хранилась пушка, но продавец не сумел до нее
дотянуться. Пациент схватил его за волосы и принялся колотить головой об
каменный пол. И откуда только силы взялись?!
     Голова у продавца оказалась прочной; пациент уже устал, а тот все не
терял сознания. Хорошо еще, что Адик был довольно щуплым парнем...
     Тогда пациент намотал на левую руку галстук и стал затягивать петлю, а
правой методично стучал по коротко стриженному затылку бедняги Адика. Вскоре
тот начал судорожно дергаться, но пациент вошел во вкус. Он сидел на
пояснице своей жертвы и вставать не собирался...
     Адик агонизировал долго. Минут пять, не меньше. Когда судороги наконец
прекратились, пациент наступил продавцу на спину и на всякий случай подергал
за галстук. Все эти подвиги он совершал от страха. Он не знал, что будет
делать с мертвым Адиком, но мысль о том, что сделал бы с ним живой садист,
была невыносима.
     Когда пациент увидел выпученные глаза продавца, он ужаснулся
содеянному. Отделить реальность от фантазии уже не представлялось возможным.
Без сомнения, он осязал чужую плоть, равно как и свою собственную. И еще
одна маленькая деталь: от Адика пахло хорошим одеколоном.
     Пациенту оставалось уповать на то, что он разделался перед смертью с
причиной своего инфантилизма и теперь выглядит не таким жалким, как прежде.
Правда, смелости это ему не добавило...
     Он схватил пистолет Адика, оказавшийся длинноствольным уродом с
квадратной обоймой, и устремился к выходу из магазина. Вслед ему неслись
вопли бичуемого "скота" и хрипы издыхающей Блонди.
     Пациент мечтал убраться подальше от этого места. Осознание страшного
факта — ведь он, вероятно, совершил НАСТОЯЩЕЕ убийство! — подавляло его
вместо того, чтобы укрепить дух в преддверии вечности.

[01] [02]