[01] [02] [03] [04] [05] [06] [07] [08] [09]

     ...
     Я окончательно расслоился. Теперь "нас" трое. Первый, который "я",
лежит в цинковом гробу. На мой взгляд, он слишком молод для смерти. В нем
уже все живо. Все, кроме мозга.
     Второй как-то связан с Первым, но пока не ВНУТРИ него. Он — глаза
и уши мертвеца; он движется вместе с гробом и рефрижератором к еще
неизвестной цели.
     Третий настолько обнаглел, что смотрит со стороны на все это дерьмо
и пускает лирические пузыри.
     Я приказываю Третьему заткнуться и сосредоточиваюсь на том, чтобы
удержать Второго вне тела. Уроки Фариа помогают плохо; медленно, но верно
я возвращаюсь в реанимированную плоть, внушающую мне такой ужас.
     У погруженного в анабиоз муляжа бьется сердце — не чаще одного раза в
минуту. Адская машинка новой судьбы уже запущена, и мне никогда не узнать,
сколько часов, минут, секунд остается до взрыва. Возможно, взрыв растянут во
времени, и застреленный человечек Макс вскоре станет куклой, танцующей на
трупах...
     Но пока я "вижу" самое главное: "форд" подъезжает к семейству
разнокалиберных зданий, огороженных мощным кирпичным забором. То же
сочетание: старая форма — новое содержание. Загадочная контора Виктора
напоминает мне старуху, забеременевшую от шальных денег и человеческой
жадности.
     Охрана малозаметная, но хорошо оснащенная. Внутренний периметр
обозревается телекамерами. На стоянке — несколько импортных тачек и
два рефрижератора, очень похожих на тот, в котором меня везут. Работают
какие-то вентиляторы и мощные электродвигатели. Имеет место вялый
радиообмен. Из труб валит легкий дымок...
     Что ж, возможно "Маканда" и производит консервы и удобрения, однако
я позволил себе усомниться в этом. Мои главные аргументы (целых одиннадцать
штук) лежали рядом, в цинковых ящиках. Еще три находились в кабине. А мое
тело было убедительнейшим аргументом в пользу того, что сомневаться отныне
придется во всем. Даже в смерти.
     Такого же мнения придерживались и здешние охранники. Из-за
солнцезащитных очков с зеркальными стеклами их лица казались безжизненными.
Виктора они наверняка знали, тем не менее состоялась связь по сотовому, а
один лупоглазый даже не поленился заглянуть в рефрижератор. Все были
преисполнены чувства собственного достоинства, неторопливы, как жрецы, и,
пожалуй, отличались непоколебимой уверенностью в своей силе. Для стадного
животного вроде "гомо эректус" источником подобной уверенности обычно
является принадлежность к мощной корпорации.
     ...Наконец грузовик пропустили, и я очутился на чужой территории.
Чужой до такой степени, что трудно было себе это представить. Марс и то
показался бы более родным. Возможно, давала знать о себе застарелая
паранойя. Сердце реанимированного забилось чаще, и мне все труднее было
осознавать то, что происходило за пределами закрытого саркофага.
     Владения герцога... Они были только внешне похожи на часть обычного
земного ландшафта, предварительно уже изуродованного людьми. Мы все —
поколение за поколением — готовили вторжение кошмара. С каким-то
пронзительным предчувствием физической боли я начинал понимать это.
Готовили своим тупым безразличием, поганили гнездо, отравляли колыбель,
калечили мать-Землю, создавали отстойники для своей блевотной злобы и
свалки неистребимой человеческой грязи...
     Все изменялось исподволь и незаметно для нас самих. Мы получали
преступное наследство, приумножали его и передавали дальше. Мы всегда
могли сослаться на то, что каждый из нас ни в чем не виноват. Каждый
был против, но все вместе мы с тупым цинизмом продолжали карабкаться
на горы собственного дерьма. Когда количество перешло в качество, стало
слишком поздно. Невидимые колонии раковых клеток, гораздо более страшные,
чем очевидное уродство урбанизации, расползлись по планете. И мы уже не
замечали того, что сами больны, а наши дети — действительно хуже нас,
а дети детей больны неизлечимо и смертельно...
     Это было не мизантропическим бредом, а "реальностью, данной в
ощущениях". Потом мои ощущения стали куда более грубыми и конкретными.
Я изучал укрепрайон вероятного противника. Концерн "Маканда" владел
огромной территорией и приличной недвижимостью. Все здания были связаны
между собой крытыми переходами — наземными или надземными. Некоторые
постройки напоминали цеха, другие — вместилища контор и офисов,
третьи — без окон и с плоскими крышами — были загадочны, как затонувшие
корабли. Нигде ни цветка, не говоря уже о клумбах. Только асфальт и
растрескавшаяся земля. Людей я не видел, но и место для прогулок было,
прямо скажем, неподходящее.
     Рефрижератор несколько раз сворачивал. На всякий случай я запоминал
дорогу и кое-какие ориентиры. Вдруг повезет и придется выбираться
обратно?.. За стеклами контор мелькали жалюзи, маскировавшие интерьеры и
двуногих обитателей. А потом "форд" нырнул в подземелье, которое я
ошибочно принял за гараж. Черта с два — "гараж" тянулся на пару сотен
метров.
     Вокруг мелькали какие-то тени. Люди, контейнеры, автомобили...
Становилось темно, но не только потому, что скрылось солнце. В один, не
очень приятный момент я обнаружил, что уже не "вижу" ламп на потолке
подземного коридора.
     Слепота поразила меня. Мне достался гроб без "окошка". Слепота
родила абсолютную, космическую тьму. Меня окружал спертый ледяной воздух,
похожий на очень рыхлый снег. И я, притянутый недавним трупом, почувствовал
нестерпимый ужас, ужас похороненного заживо. Ужас бился в еще непослушном
и неподвижном теле, будто раненая рыбка в черном аквариуме...

				19

     Чуть позже я понял, что замедленное дыхание было моим спасением,
потому что кислорода в саркофаге оставалось мало, но как медленно
испорченная кровь омывала мозг! Я ждал темного прилива каждого вдоха и
отлива выдоха, а на берегу рваной медузой трепыхался страх — страх, что
следующего раза может и не быть... Да, эта новая тварь хотела жить не
меньше, чем старый дружище Макс...
     Сквозь страх пробились первые рациональные мыслишки. Я понял, что
скоро меня будут выгружать, поэтому желательно начинать шевелить не только
извилинами, но и конечностями. Однако я не мог даже дернуться и чувствовал
себя скованно, как комар, очнувшийся в янтаре спустя миллион лет. Труднее
было, наверное, только Буратино — тот был сплошь деревянный. Зато мне была
противопоказана встреча с моим папой Карло-реаниматором...
     Я вообще не ощущал окоченевших плеч, ягодиц и ног. Не было и боли.
Я лежал, словно гранитный памятник, пытаясь сдвинуть с места камни
пьедестала, и когда мне вдруг удалось оторвать от цинкового дна руку,
она ударилась о крышку с гудящим звуком. Та самая рука, в которой был зажат
пистолет. Но пальцы! У меня все еще не было пальцев!..
     Гроб оказался достаточно просторным для меня, и я сумел поднести
к лицу руку. Мне показалось, что я слышу треск — вероятно, это рвалась
пропитавшаяся кровью ткань майки. "Беретта" коснулся моих губ, но я
не почувствовал касания — губы были такими же холодными, как металл.
Со стороны могло показаться, что я пытаюсь покончить с собой выстрелом
в рот. Достаточно было одного неосторожного движения, и так бы и случилось,
но в те минуты я не думал об этом. Холодный скрюченный палец не сыграл со
мной такую злую шутку...
     Толстый стальной ствол разомкнул мои губы, поскреб о зубы и пополз
выше, чтобы проверить, что там случилось с глазами — открыты ли веки, на
месте ли глазные яблоки... Не лучший инструмент для врачебного осмотра,
однако другая рука слушалась меня не лучше, чем отстегнутый протез.
     Спустя некоторое время мне удалось слегка согнуть ноги в коленях,
но не раздвинуть их. Так я и выделывал ими странные па, пытаясь восстановить
кровообращение и впервые в жизни танцуя твист. Очень медленный твист. Твист
цинкового гроба.
     Рефрижератор двигался с небольшой скоростью, будка мягко покачивалась
на рессорах. Судя по количеству поворотов, подземелье "Маканды"
представляло собой настоящий лабиринт. Вскоре грузовик остановился, и
некоторое время я лежал в кромешной тьме и полной тишине. Условия для
аутотренинга почти идеальные. Добавить бы сюда еще ванну с теплой
водичкой — и можно было бы залететь очень далеко!
     Однако цель у меня была прямо противоположная. Я ждал, когда
откроется крышка. Все, о чем я мечтал, это о том, чтобы Виктору захотелось
еще раз взглянуть на заморыша, и чтобы мои мышцы не подвели. Несколько раз
я подвигал указательным пальцем между скобой и спусковым крючком. Мне
было далеко до Клинта Иствуда, но следовало принять во внимание фактор
внезапности.
     И тут левая рука внезапно обрела чувствительность. Что-то лежало в
ладони — что-то компактное и тяжелое. Я сжал кисть в кулак и нащупал
два твердых и не очень гладких шарика. Один был чуть побольше другого.
Я покатал их в руке, пытаясь понять, что это за чертовщина. И, главное,
откуда они взялись? Догадался я быстро, но это был не тот случай, когда
собственная сообразительность приводит в восторг.
     Пули... Две оставшиеся во мне свинцовые пули были неведомым образом
разложены на мельчайшие части, извлечены из тела — и теперь превратились в
шарообразные сувениры на память... Мне стало еще более не по себе. Я хотел
выбросить шарики, но вовремя понял, что они будут перекатываться и
позвякивать внутри гроба, если его начнут перемещать. Пришлось медленно и
аккуратно засунуть их в задний карман джинсов.
     Снаружи приглушенно загремело железо. Я напрягся. Руки были согнуты
в локтях, а ствол пушки направлен прямо в зенит. Я приготовился выстрелить
Виктору в рожу... Потом мой цинк подняли, не открывая, и куда-то понесли.
Забыл сказать, что каждый гроб имел по бокам откидывающиеся ручки, а крышки
поворачивались на петлях. В общем, передовая конструкция. К тому же явно
предназначенная для многоразового использования. Я и надеялся, что это
жилище станет для меня временным... Поскольку покойнику, по идее, должно
быть все равно, гроб несколько раз опасно наклоняли, и я болтался в нем,
как единственная сардина в консервной банке...
     Может, оно, конечно, и к лучшему — если бы я застрелил Виктора
сразу же, то живым отсюда вряд ли ушел бы. Я не настолько оборзел, чтобы
рассчитывать на повторное воскрешение. Появился другой вариант — побыть
чертиком в табакерке. Цинк был достаточно тяжелым, и несли его, скорее
всего, четверо. Меня так и подмывало выскочить и сделать им "спокойной
ночи, малыши!", однако я вовремя сообразил, что вряд ли смогу быстро
поднять крышку, а после этого еще и попасть в кого надо. Урок в больничном
морге не прошел даром. Сковавший мышцы холод все еще не отпускал меня.
Оставалось лежать и ждать развязки — в общем-то, обычное состояние для
большинства из нас.
     Через пару минут гроб со стуком приземлили; на всякий случай я
тотчас же изобразил из себя полноценный "груз 200" — уронил руки
вдоль туловища, накрыл пистолет ягодицей и закатил зрачки. У меня даже
весьма натурально отвалилась нижняя челюсть...
     Какие-то букашки с ледяными лапками забегали по спине в ожидании того
момента, когда заскрипят петли и в щель хлынет свет. Конечно, я был
неприятно взволнован. Подохнуть теперь было бы несправедливо и даже смешно,
но я знал, что у судьбы свой взгляд на черный юмор.
     Гроб сильно толкнули, и я ударился подошвами о торцевую стенку.
Спасибо, что хоть толкнули головой вперед... Подо мной раздался
душераздирающий визг. Должно быть, я оказался во временном хранилище
жмуриков, а визг издавали плохо смазанные металлические валики. Лязгнул
замок. Прозвучали удаляющиеся шаги нескольких пар ног. И снова — ватная
тишина, темнота, неопределенность, боязнь пошевелиться. А вдруг кто-то до
сих пор находится рядом?..
     Я дал себе еще несколько минут и за это время пытался установить,
насколько новое существо соответствует Максиму Голикову, спроектированному
в тысяча девятьсот шестьдесят третьем.
     Вроде бы мои чувства остались прежними. Кое-кого я все так же
ненавидел, всех остальных все так же сдержанно, по-христиански любил.
Особенно тщательно я исследовал свою сексуальность. При воспоминании о
различных частях Иркиного тела мои части реагировали соответственно.
Это обнадеживало. Может быть, я дешево отделался. Два "анха" в качестве
реаниматоров и пули, превратившиеся в свинцовые шарики на ладони, —
это, конечно, страшновато, но, в конце концов, привыкли же мы к танталовым
суставам и силиконовым грудям?..
     Все; пора было выбираться на свет Божий — спасать себя, подругу
дней моих суровых, а заодно и психа-музыканта, пока из нас не набили
чучела для местной кунсткамеры. Ни на что другое, по-моему, мы не
годились.
     Но я ошибался. Мамма миа, как я ошибался!

				20

     Я положил "беретту" себе на грудь и уперся ладонями в крышку гроба.
На одно ужасное мгновение я усомнился в своей способности ее поднять.
Мысль об этом была похожа на дыхание смерти, обдавшее холодом кожу на
бритом затылке, — той смерти, замешанной на жестокой клаустрофобии, которая
настигает в заваленных пещерах, шахтах, на терпящих бедствие подводных
лодках... Ненасытная воронка вращалась рядом, как черный смерч. Действуя,
я забывал о ней; во время бездействия она подкрадывалась ближе, чем моя
собственная тень в полдень. Слепой лебедь расправлял крылья на скованном
льдом озере моего ужаса...
     Я напрягся, скрипнул зубами... и крышка поддалась. Вместо
света я увидел серую мглу, которая не заставила бы зажмуриться и крота.
Тусклый свет просачивался откуда-то сверху. Я вглядывался в
десятисантиметровую щель — к моему громадному облегчению, снаружи не было
заметно никакого движения. Тем не менее, что-то показалось мне необычным.
     Медленно поворачивая крышку на петлях, я осознал, что именно
противоречит логике: состояние моего организма. Совсем недавно я был
дистрофичным и анемичным обитателем психушки, потом трижды простреленным
трупом, потом замороженным куском мяса в холодильнике. Температура
окружающей среды с тех пор едва ли поднялась на пару градусов. Не
чувствовалось тепла в мышцах, да и во всем теле; в паху раздулся
ледяной пузырь; и все же я без труда удерживал одной рукой
тридцатикилограммовую крышку. Ощущение было таким, словно между мозгом и
конечностями появились гидроусилители, незаметно для меня выполнявшие всю
работу. Я сказал "ощущение", но, скорее, это можно назвать "отсутствием
ощущений". Такая мелочь по сравнению со всем прочим — однако мелочь,
оставившая чертовски неприятный осадок!
     Я сел, а затем привстал, потрескивая затвердевшими джинсами и
майкой. Пощупал кресты, лежавшие в кармане. Талисманы были зловещими,
но я знал, что никогда не расстанусь с ними по своей воле. Кажется,
кто-то из апостолов уже высказался до меня по этому поводу — что-то
насчет живого зайца, который лучше, чем мертвый лев. Тем более, чем
мертвый шизоид.
     С этой утешительной мыслью я наконец-то выбрался из гроба и понял, что
нахожусь в камере гигантского стационарного холодильника. Такие,
наверное, установлены на мясокомбинатах. Но вместо коровьих туш и
свиных окороков, развешанных на крюках, я увидел до боли знакомую
картину: унылые ряды металлических параллелепипедов, уходящие в темноту.
Источники света — сигнальные лампы и шкалы каких-то регуляторов —
оказались у меня за спиной. Под ногами — очень неудобный пол, усеянный
валиками и похожий на массажер для Кинг-Конга.
     Чтобы мое исчезновение не сразу обнаружили, я снова закрыл крышку
гроба. Камера была низкой; если бы я выпрямил ноги, мне пришлось бы
согнуться в поясе под прямым углом. Поэтому я встал на четвереньки и
пополз навестить ближайшего соседа.
     Им оказался молодой парень. Мой визит его не обрадовал и не огорчил —
вокруг его наголо обритой головы пролегла полоса шириной около
полусантиметра. Когда я понял, в чем дело, меня чуть не стошнило. Череп
парня был аккуратно вскрыт.
     Вот и все, что я разглядел при слабом освещении. Можно было и не
присматриваться — меня интересовали Ромео в больничной пижаме и Джульетта
в майке с Франкенштейном. Я поспешно опустил крышку и пополз к следующему
гробу. В холодильнике их было около двух десятков — можете себе
представить, какая работенка меня ожидала. Казалось, что в колени вбиты
гвозди, а запястья болели так, что вскоре у меня возникло огромное
желание взять пушку в зубы. И все это время я провел в ожидании, что
какой-нибудь придурок застанет меня здесь...
     После десятого гроба я перестал воспринимать подробности. Приоткрывал
крышку, считал до одного и закрывал. Правда, кое-что я все же заметил: в
числе покойников не было стариков и старух. Моих товарищей по несчастью
среди них также не оказалось. Вот это мне уже совсем не понравилось.
Новый спазм страха сдавил желудок, и я пополз к прямоугольному люку, уже
не обращая внимания на боль, — словно обезумевшая мышь, чудом уцелевшая
в мышеловке.
     Тут я мог снова нарваться на неприятности, но на этот раз мне
повезло — механизм замка располагался внутри камеры и был как на ладони.
Пушка опять выручила. Я отвел рычаг стволом "беретты". Что-то щелкнуло,
люк открылся, и я вывалился на кафельный пол.
     Встал, обвел глазами мрачное и почти наверняка подвальное помещение
с крашеными стенами. Здесь было чуть теплее, чем в самом холодильнике.
Горели оранжевые лампы, спектр которых в сочетании со всем остальным
плохо действовал на мои расшатанные нервишки.
     Физически я чувствовал себя неплохо — лучше, чем утром, когда еще
ничего не начиналось. На ногах я держался достаточно твердо и даже
предмет, который был дорог мне как память, пока не отморозил. Только
подумал о нем — и сразу же ощутил настоятельную необходимость слить
воду. Об этой неэстетичной подробности я сообщаю потому, что она меня
обрадовала. Значит, жив курилка!.. Поскольку писсуаров поблизости, как вы
понимаете, не было, пришлось не очень вежливо обойтись с хозяевами. Я
устроился в левом от двери углу, и мой весенний ручеек зажурчал.
     Вскоре я уже давился от смеха, представив себя со стороны, — в левой
руке я держал моего оттаивающего друга, а в поднятой правой — пушку,
направленную на дверь... Когда я бросил взгляд вниз, смех угас сам собой.
В оранжевом свете струя показалась мне черной, а на самом деле была,
наверное, темно-коричневой. В значительной степени она состояла из крови,
но было в ней кое-что еще — вещество, похожее на темный нерастворимый
порошок...
     Я проглотил комок, застрявший в горле, и с трудом застегнул зиппер на
"левисе", который приобрел ржавый цвет. Выглянул за дверь — в полумраке
тонула анфилада подвальных помещений. С наружной стороны на двери имелась
загадочная надпись, наверняка оставленная нашими гениальными вояками:
"Неприкосновенный запас. Эвакуация по схеме 9".
     Я двинулся по коридору, пряча пушку за спиной. Тот же тусклый
оранжевый свет и то же безлюдье. Откуда-то доносился гул вентилятора.
Первым делом мне не мешало бы сменить прикид на что-нибудь более приличное.
Я сомневался, что все служащие "Маканды" знают друг друга в лицо. Я был
подстрижен, как тифозник, и небрит, но это могло сойти за оригинальный
имидж. Неплохо было бы напялить и темные очки — после трогательного
расставания с Гошей на моей роже появились разноцветные припухлости.
     ...Вдоль стены тянулись трубы, среди них попадались и горячие. Я
крался, прижимаясь к ним, маскируясь и заодно отогревая задницу. Я искал
лестницу, которая вела бы наверх. Она могла находиться где угодно, за
любой из одинаковых дверей, отличавшихся только номерами. Лифт меня не
устраивал по причине того, что из тесной кабинки уже не убежишь.
     Подобные эпизоды есть почти в каждом детективе: клоун с пистолетом
крадется в опасном полумраке под тревожную музыку. Это действительно
смотрится неплохо и приятно щекочет окончания, особенно когда сидишь
в кресле с бутылкой холодненького пива, а где-то поблизости (в пределах
досягаемости) находится жена в прозрачной ночной рубашке... Самому себе
же я сейчас напоминал персонажа компьютерной игры, у которого осталось
четырнадцать патронов, гораздо больше врагов, процентов двадцать пять
"здоровья", и не было ни малейшей возможности перезагрузиться. Кто-то там,
на небесах, нажимал неведомые кнопки, и все мы тут, внизу, дергались, как
марионетки, вынужденные относиться к жизни слишком серьезно... Что ж,
надеюсь, тот заоблачный парень, играющий во вселенский "Дум", по крайней
мере, хорошо развлекался...

[01] [02] [03] [04] [05] [06] [07] [08] [09]