[01] [02] [03] [04] [05] [06] [07] [08] [09]
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ХОРОШИЙ МАКС — МЕРТВЫЙ МАКС
16
Совсем забыл сказать, что второй и последней книгой моей убогой
коллекции был сборник из двух романов Флеминга, изданный в девяносто
втором, то есть за год до того, как я оказался на привязи. Словесную
жвачку я пережевывал неделями, чтобы заполнить пустоту. Природа ее не
терпит — и моя пустота мгновенно наполнялась не светом, а зловонной
тьмой. За четыре года многие куски я выучил почти наизусть, а книга
рассыпалась на части. Из "Голдфингера" я и содрал следующий эпиграф:
Нет, ему определенно пришло время умереть. И все
же, когда почти сутки назад Бонд убил его, жизнь
ушла из мексиканца так быстро и окончательно, что
Бонд почти видел, как душа покинула тело, подобно
птичке, в виде которой, по поверью гаитянских
аборигенов, душа вылетает через рот умершего.
Какая удивительная разница между живым и
мертвым. Только что был кто-то, и вдруг нет никого.*
* Ян Флеминг. "Голдфингер". Перевод О.Г.Косовой.
...В отличие от Бонда, у меня не было возможности порассуждать об
этом. Уроки Фариа не прошли даром. Во всяком случае, шок был менее
глубоким, чем можно было ожидать. Кое в чем старик оказался прав. Мертвое
возвращалось к жизни.
Смерть действительно была где-то рядом и частично во мне — я
приблизительно могу описать ее как темное, неразличимое пятно на периферии
поля зрения, тень зловещей птицы, сидящей на плече, от которой невозможно
избавиться, как ни крути головой. Но бесплотному "эго" она
представлялась скорее бездонной воронкой в пространстве, засасывающей
в себя сознание, коловращением тьмы и пустоты, вечным изменением
незримого...
Смерть не была чем-то, что наступает ПОСЛЕ; она ВСЕГДА находилась
рядом — неотъемлемая спутница жизни, ее необходимое условие, скрытая
пружина, запретная зона человеческого мозга — будто запертая комната в
замке, после посещения которой уже ничто не может остаться таким, как
прежде... Эта близость пугала, завораживала и позволяла ощутить зыбкость
мира, казавшегося незыблемым...
Итак, я все еще существовал, и совсем близко была горловина смерти, в
которую ссыпался песок времени и вливался мыслящий туман... Страшный
расклад. Мне оставалось лишь проживать каждое мгновение, как последнее...
Вначале я услышал голоса. Не торжественно скорбящие по поводу моей
кончины и не ликующие по поводу моего окончательного освобождения и
прибытия на тот свет, а хорошо мне знакомые. Голоса бубнили о чем-то,
покрикивали и постанывали от боли.
Я еще не успел разобраться в этой какофонии, когда у меня прорезалось
зрение. Причем, панорамное, словно кто-то приделал мне фасетчатые
глаза. Но вот глаз-то у меня как раз и не было — впрочем, как и всего
остального, включая признаки пола.
Нирвана или кошмар?
Я был размазан в пространстве и безграничен, как человеческая
глупость. Описать это состояние трудновато. Сквозь меня плыло солнце, а
где-то, по другую сторону земного шарика, тихо катилась по своей орбите
черная мертвая луна... Получается не очень внятно. Попытаюсь поэтому
изложить наглядно: на моем северо-востоке лежал мой труп. Это зрелище
вызывало бы умиление, если бы не огнестрельные дыры в груди, предплечье,
бедре, перекошенный рот и стекленеющие глаза. Честное слово, я сам себе был
противен! "Беретта" остался в моей руке. Судя по кровавым выплескам на
стене, по крайней мере одна пуля прошла навылет. Это меня нисколько не
утешило — сразу стало ясно, что парень, которого звали Макс, уже не жилец.
К югу от моего трупа двое в вечерних костюмах увечили Глиста. Для
этого им не понадобилось много времени. Его отключили двумя мощными
ударами в живот и в голову, после чего он вытянулся рядом со мной.
Иркой Виктор занимался лично. Волосы у нее были очень короткие, но
этот ублюдок умудрился вцепиться в них одной своей клешней, а другой
наотмашь бил ее по лицу, не жалея своего маникюра. "Дезерт игл" он успел
уже куда-то засунуть.
Голова у Ирки болталась, как у сломанной куклы. Очень скоро ее
зрачки закатились, но Виктор продолжал упражняться. Я не чувствовал
жалости — тогда я вообще почти ничего не чувствовал. Я был чистым
сознанием — в том смысле, в каком бывает чистым новое блестящее биде.
...
Судя по всему, пристрелив меня, "похоронная бригада" очень быстро
выловила Ирку и Глиста. Девушка и псих либо не успели, либо не смогли
убежать. Скорее всего, у них просто не осталось сил, как и у того дохляка,
что лежал подо мной.
Виктор никуда не торопился; он вообще вел себя по-хозяйски.
Поднявшийся переполох его как будто нисколько не касался. Когда к открытой
двери морга подъехал "джип" с охранниками и подбежали самые выносливые
из "доберманов", он даже не сразу оставил в покое мою бесчувственную
подружку. К моему легчайшему удивлению никто из прибывших не прерывал
экзекуцию. Эти ослы столпились у входа и замерли, будто истуканы или
почетный караул.
Разбив до крови пухлые Иркины губки, Виктор отшвырнул ее в сторону,
словно пустой мешок. Причем, сделал это с видимым сожалением. Потом
подозвал к себе толстого красномордого придурка с майорскими погонами (не
иначе, как начальника охраны) и поочередно ткнул пальцем с наманикюренным
ногтем в наши тела:
— Этих я тоже забираю с собой. Запишешь на мой счет.
Теперь я понимал еще меньше, чем до того, как меня прикончили. Только
что мне со всей определенностью показали, кто здесь босс. И, следовательно,
меня и Савелову держали в больнице, будто канареек в клетке. Возможно,
Виктор даже потрахивал ее изредка, чтобы не отвыкла от господского размера.
В этом было мало смысла, ну а в чем его много?
Тем временем охранники по приказу своего майора вытолкали санитаров
наружу и снова выстроились перед моргом полукругом — форменные деревянные
солдатики с имбецильным уклоном. Таким образом, никто не мешал Виктору
и его помощникам закончить погрузку. Пока те перекладывали в цинковые
ящики еще шестерых местных обитателей, босс чирикал по сотовому телефону.
Чирикал односложно: "да", "нет"...
Во мне зародилось подозрение, что теперь я, ставший бесформенным
невещественным облаком, могу метнуться куда угодно, причем, ни время, ни
расстояние не будут иметь никакого значения... Я мог бы улавливать
радиоволны, проходить сквозь стены или вообще провалиться сквозь шарик к
антарктической Земле Королевы Мод... но я боялся. Смертельно боялся
отдаляться от своего тела. Слишком уж я привык повсюду таскать этот мешок
с костями. В отличие от некоторых моих знакомых, мне попался довольно
комфортабельный.
Фариа когда-то преподал мне урок истинного существования, протекающего
в невыразимом одиночестве и неописуемом страхе. Сейчас что-то еще
удерживало меня на краю жутчайшей бездны, у начала безвозвратного пути,
на рифе, о который разбивались кошмары...
Я "видел", как Глиста бросили в цинковый ящик. Поскольку он был
худым, точно кишечный паразит, в честь которого его прозвали, к нему
положили и девчонку. С моей точки зрения, это было уже варварство.
Душераздирающее зрелище: он и она лежали без сознания — молодые, бледные,
окровавленные и даже как бы невинные. Чем-то они напоминали мне Ромео и
Джульетту двадцатого века, разомкнувших объятия в металлической могиле...
Да, мне бы романы писать...
Перед тем, как на мой труп примерили цинковый костюмчик, Виктор
остановился рядом и некоторое время рассматривал мое мертвое лицо.
Невероятно, но, по-моему, оно пробудило в нем сентиментальные чувства.
Еще бы — он так долго охотился за мной, и куда нас только не заносило!..
Он смотрел почти нежно, и я даже заподозрил в нем некрофила. Не думал,
что когда-нибудь стану жертвой этой негигиеничной страсти...
Потом произошло нечто в высшей степени странное и слегка пугающее.
Потенциально пугающее — потому что тогда меня еще трудно было испугать.
Виктор наклонился и принялся тщательно обнюхивать мой труп. Во всяком
случае, именно так это выглядело... До сих пор не пойму, что он искал, —
может быть, запах скрытой жизни? Личинки насекомых? Первые признаки
распада? Отлетающую птичку души?.. Он обнюхал меня от волос на голове до
ботинок; при этом лицо у него было застывшее и абсолютно сосредоточенное,
только нос подрагивал, словно выступающая часть крысиной мордочки...
Кажется, Виктор остался доволен результатами исследования. Он достал
из кармана хрустящий платочек и вытер им пальчики. После этого он махнул
рукой, и тяжелая крышка захлопнулась. Самое смешное, что пушка осталась в
моих коченеющих пальцах, как будто я сросся с нею после смерти.
Гробокопателям было лень освобождать меня от одежды и придатков. Они
грузили худшую разновидность мусора — отбросы эволюции...
Я мог бы без труда проникнуть сквозь крышку или частично просочиться
"внутрь" ящика, но предпочел пока остаться снаружи... У этих
страшненьких ребят из "Маканды" все шло как по расписанию. Они
завершили погрузку ровно в час дня — Виктор специально сверился с
циферблатом своего "ролекса". В рефрижераторе четырьмя ровными рядами
и в три этажа выстроились двенадцать цинковых гробов. Ирке и Глисту не
повезло — они оказались в самом низу, и было весьма вероятно, что они
задохнутся или замерзнут. Меня грузили последним, и мой цинк находился
на верхнем этаже, в крайнем ряду. Между его крышкой и потолком будки
оставался зазор шириной около метра.
Я регистрировал мельчайшие детали, хотя подобная информация была
для меня абсолютно бесполезной. Я не мог бы сдвинуть с места даже
пылинку...
Дверь будки захлопнулась; температура начала понижаться. Трое
из "Маканды" сели в кабину, охрана расступилась, пропуская грузовик, и
рефрижератор с мертвецами (среди которых наверняка были и "фрукты", и
"мясопродукты", и "удобрения") покатил по территории психушки.
"Джип" сопровождал его, словно почетного гостя.
Я много раз мечтал о том, что когда-нибудь сбегу из больницы,
но то, КАК я делал это, не могло присниться даже в самом дурацком сне.
17
Пост возле ворот оказался серьезным; я понял, что у меня вряд ли были
шансы прорваться каким-либо другим способом. Да и сами ворота выглядели
достаточно солидно и вполне могли выдержать удар легкового автомобиля...
Я был, словно невидимый паук в центре невидимой паутины. Эдакий
потусторонний соглядатай. У меня не было того, что на человеческом языке
называется органами чувств; несмотря на это, я мог знать обо всем, что
творилось вокруг. Каждая частица этой Вселенной была сознательной; каждая
могла стать частью моего сознания; но то было бы страшное растворение, и
за каждое наилегчайшее взаимодействие с миром призраков приходилось дорого
платить.
Все окружающее и я сам были потенциальным добром (продолжением
существования) и одновременно потенциальным злом (пределом существования).
Я не знал мотивов, в соответствии с которыми становилось реальным то или
другое... Странная партия — мы играли вслепую, не имея возможности
перевернуть карты...
Ладно, к черту интерпретации, обратимся к голой действительности.
А действительность была неутешительна. Меня превратили в привидение, то
есть, в полное дерьмо; Ирка же очень скоро могла превратиться в сосульку.
Глист меня интересовал в третью очередь, но все-таки я был не прочь при
случае выручить и его. Что ни говори — брат по несчастью...
Однако пользы от моего нового состояния было как от выхлопного газа.
Интерактивного шоу для призраков еще не изобрели. Фариа, по всей видимости,
был крут, Виктор — крут немеряно, а я не мог исторгнуть из себя даже слабой
струйки какой-нибудь материальной дряни...
Тем временем проскрипели ворота, рефрижератор протарахтел вдоль
больничного забора и выбрался на оживленную улицу. Скорее всего, у Виктора
имелась совершенно убойная ксива, потому что он плевал и на ментов, и на
гаишников, разъезжая по городу с десятью трупами и двумя полутрупами
в будке. В моем убогом воображении, долгое время лишенном новых
впечатлений и замусоренном Флемингом, "Маканда" уже тянула на
какую-нибудь вонючую спецслужбу с прикрытием в виде сельскохозяйственной
конторы. Но где же, черт возьми, я слышал это корявое слово — "Маканда"?!
Источником могло быть что угодно — от бразильского телесериала до
негритянского мифа.
За последние четыре года мой чердак столько раз превращали в
гальваническую ванну, что в нем наверняка произошли необратимые изменения,
вплоть до появления металлического налета на внутренних стенках черепа.
Раньше я мог бы сослаться на это. Теперь же у меня и чердака-то не было, но
мои виртуальные мозги барахлили по-прежнему, словно глюкавый процессор...
"Форд" катил по улице, названной именем одного славного академика.
В памяти народной он остался как враг номер один всего собачьего племени,
но у меня он вызывал приятные воспоминания о группе "Павловс дог",
которой мы еще в школьном возрасте терзали нетренированные уши наших
предков. Музыка гремела по двенадцать часов в сутки. Днем — рок-н-ролл,
вечером — диско, ночью — снова рок-н-ролл, поцелуи и романтический
петтинг... Тогда все казалось важным — длина волос, ширина клеша,
мальтийское или американское происхождение джинсов. Что скажете сейчас,
мои повесившиеся друзья, мои спившиеся подруги?..
Да, славные были денечки — время запретных плодов, которые мы спешили
сорвать с жадностью отлученных от рая. Потом запретный сад обнесли, и жить
стало намного скучнее...
По-моему, я окончательно трансформировался в "сущего" (сучьего)
ангела и редкостную скотину. Кажется, теперь я понял, почему настоящим
ангелам чихать на нас и на наши молитвы. Примерно так же, как нам — на
благополучие наших микроорганизмов. Я вот, например, совсем забыл о моей
замерзающей девчонке. Похоже, я ждал, когда она присоединится ко мне. Так
и будем порхать с нею в астрале, словно тучки небесные — вечные странники...
И тут я "почувствовал": что-то происходит в одном из цинковых
ящиков. В том, который стоял сверху и с краю. В нем покоился один очень
знакомый мне организм. Я метнулся туда значительной своей частью и понял,
что присутствую при жутковатом перерождении.
В трупе происходил некий обмен веществ, но это не имело ни малейшего
отношения к биологии. Скорее, мертвец напоминал сейчас разоренный
муравейник, занятый срочным восстановлением самого себя, только вместо
муравьев работали незримые агенты двух египетских крестов, лежавших в
кармане моего "левиса"...
Никто не обыскал скончавшегося психа — и слава Богу! Впрочем, со
славословием я немного поторопился, потому что испугался. Испугался, даже
находясь вне пределов физического. Я, трусливое создание, боялся того, чем
могло стать существо с восстанавливающейся плотью, лежавшее где-то рядом.
Как будто у меня был выбор!..
Представьте, каково было бы Грегору Замзе*, если бы он присутствовал
при самом Превращении? Так вот, мне было в сотню раз хуже. Я прикоснулся к
вещам абсолютно чуждого происхождения. Я почувствовал их влияние, притяжение,
власть темной половины — худшую, чем липкие узы кошмаров, снящихся человеку.
Потому что этот кошмар снился уже не человеку... Он снился "анхам",
андрогинам, вневременным тварям изнанки. Они предлагали жизнь взаймы, но в
этой сделке было что-то бесконечно страшное, непоправимое, порочное,
извращенное...
* Грегор Замза — персонаж новеллы Франца Кафки "Превращение".
Короче: я "увидел" потоки лимфы и размороженные ручьи крови. Каждый
из крестов, лежавших в кармане джинсов, уже не был просто куском вещества
с четко очерченными границами. Вдвоем они делали в два раза быстрее то,
с чем справился бы и один "анх". Кажется, я обнаружил причину
необъяснимого "долголетия" и неуязвимости Виктора и прочих герцогских
охотников (здесь мне поневоле приходится прибегать к терминологии моего
гребаного биографа — он пытался писать о том, что не может быть
зафиксировано в сознании и является лишь неистощимым источником
ассоциаций).
Разросшиеся тени "анхов" пронизывали джинсовую ткань и труп,
восстанавливая кости; дьявольская алхимия растворяла свинцовые пули;
мельчайшие капли тяжелого металла скатывались по телу, как ядовитый дождь,
поливающий разрушенную Хиросиму. Из загрязненного окружающего воздуха
"анхи" извлекали чуть ли не все элементы таблицы Менделеева. Более того,
до меня вдруг дошло, что кресты каким-то образом считывают генетический код.
Они не только считывали, мать их так, но и изменяли его! Тогда я еще не
представлял, к чему это приведет...
Поврежденная органика поразительным образом восстановилась за
какие-нибудь десять-пятнадцать минут. Спустя некоторое время на теле
практически не осталось следов трех огнестрельных ранений. И все сильнее
этот муляж, подготовленный к новой жизни, притягивал меня. Сопротивляться
было невозможно — законы гравитации распространяются и на падших ангелов...
Власть темной половины... Я не понимал до конца, что это, но
чувствовал неодолимый зов. Словно запах желанной самки. Словно шепот
колдуна в гаитянских джунглях. Словно крик птицы за облаками... Кто-то
(неважно, кто) уже произнес "хекаи*" — слово власти...
* Из египетской мистики.
18
Перед тем, как вторично утратить неоцененную мной и ненужную мне
свободу, я все же успел заметить, что рефрижератор оказался на южной
окраине города, представлявшей из себя уродливую мешанину мелких
заводиков, старых поселков, заброшенных новостроек и несуразно больших
частных домов, похожих на инопланетные гробницы. Их явно строили хорошо
замаскировавшиеся пришельцы с дефектами восприятия. Ничем иным нельзя
было объяснить эту запредельную архитектуру.
Привычная картина. Часть города, где я родился. Часть, похожая на
целое. Ничем не хуже и ничем не лучше других. Место, носящее печать упадка,
обреченности и вечного жлобства. Тут рано взрослели и рано умирали — не
обязательно физически. Теневикам и бандитам здесь было уютно, как
шампиньонам в сыром склепе. В любом из дырявых зданий могло находиться что
угодно: от цеха, производящего подпольную водку, до "танцплощадки" местных
гопников.
Проклятый город контрастов. Нищие старухи, ковылявшие через
улицу в поисках пустых бутылок, мирно делили ее с "мерседесами". Уже
никто ничему не удивлялся. Даже контрасты стали пошлыми. Спутниковые
антенны и непролазная грязь; малолетние давалки в рваных колготках и
надменные шлюхи, по-рыбьи бессмысленно глядящие из-за тонированных стекол;
еврейский мальчик в очках и со скрипкой в футляре, трусливо и покорно
сносящий пинки под зад от своих одноклассников, — мальчик, который
лет через двадцать будет вдохновенно елозить смычком по струнам на
телеэкранах всего мира, воспаряя к "высотам духа". Но где сейчас эти
высоты?..
Небо отражается в лужах мочи и осколках битых стекол. Голодные
бездомные собаки слизывают пятна человеческой слюны и мокроты. Они
дальновидны и привыкают к запаху и вкусу... Из окна проезжающей машины
торчат женские ноги. Из баров доносится песня: "Эти ласки, эти неземные
ласки". Под эту же музыку школьницы радостно расстаются с девственностью.
Никто больше не верит в сказки о "сокровищах". Нет никаких сокровищ. Есть
только мусор. Зачем работать? Зачем бежать по эскалатору? Когда выбьешься
из сил, тебя все равно снесет течением. Сносит каждого — рано или поздно.
Образование ценится так же низко, как трезвость и эта самая пресловутая
девственность. Ни первое, ни второе, ни третье нисколько не помогают
выжить. Рыночная цена всегда справедлива — будь то цена капусты или
человека...
Еще немного — и захочется вернуться в психушку. Мне казалось,
что я отвык от этого города, но все осталось по-прежнему. Ничего не
изменилось. Только черное стало еще чернее, а серое — еще серее.
Город тотальной никчемности... Он выглядит сумеречным даже при
ярком солнечном свете. Здесь любят только от страха перед одиночеством,
но всякие надежды на взаимопонимание абсолютно беспочвенны. Жестокий
город, прекрасный город, вынимающий душу... Так пусть она летит к черту и
замерзает под звездами, на ледяном ветру!..
[01] [02] [03] [04] [05] [06] [07] [08] [09]
