[01] [02] [03] [04] [05] [06] [07] [08] [09]
5
Одна из ночей на той же неделе. Может быть, со среды на четверг,
может быть, с четверга на пятницу. Сны, конечно, меня не миновали.
Правда, после позавчерашней процедуры мне уже не снится ничего
эротического. Ничего красивого. Ничего из прошлого — ни синее небо
детства, ни крымские пейзажи, ни чувственно-печальные ангелочки страсти...
Мозги выжжены током, и черно-серые сны припорошены гарью. Глотка того
"я", которому что-то снится, забита пеплом, а глаза разъедает дым.
Тот "я", которому что-то снится, заперт в ловушке. Надежнее, чем в
древнеегипетской гробнице. Она чуть побольше моей палаты и заполнена
трупами всех тех, кого я когда-либо знал. Трупы не разлагаются, это просто
символы отсутствия жизни, абсолютно статичной ситуации, словно кто-то
говорит мне: "Все, что ты считал живым и подвижным, на самом деле таковым
не является".
Если прогуляться по этой страшной галерее, то можно отыскать и труп
Ирины Савеловой. Она одета так же, как в тот день, когда мы бежали из
имения мультимиллионера Макса. На ней мои джинсы и мужская рубашка,
расстегнутая до пояса. Я вижу ее упругие загорелые груди с затвердевшими
сосками и кружками, огромными, как донышко стакана. Длинные ресницы томно
опущены. Между приоткрытыми губами поблескивает язык... Можно было бы
заняться любовью с трупом моей подружки, но сейчас она не вызывает у меня
желания. Похоже, я освобождаюсь от привязанностей, однако вряд ли это путь
к нирване.
Нет, нет и еще раз нет. Это путь к следующему мертвецу.
Клейн. Не думал, что и он окажется здесь; во сне я вообще не думаю.
Все появляется, как неоспоримая данность... Масон одет в свой всепогодный
черный костюм, а на его щеках углем и помадой нарисованы масонские знаки.
У него потухшие глаза, яблоки кажутся стеклянными, а пальцы отвратительно
скрючены. В одной руке — какой-то корень, отполированный до удивительной
гладкости. Форма корня напоминает мне что-то, но я не могу понять, что
именно, — дым по-прежнему разъедает глаза.
Я закрываю их, но продолжаю видеть кладбище своего прошлого сквозь
прозрачные веки...
Несколько бывших любовниц. Некоторые весьма привлекательны, но я
холоден, как отмороженный пингвин... Один из моих одноклассников, попавший
под поезд и потерявший ногу... Соседская девочка, сварившаяся в кипятке.
У нее пористая серая кожа, и я содрогаюсь даже во сне... Все это
демонстрирует мне полное превосходство смерти, нестерпимую абсурдность
и нелепость человеческого бытия...
И тут я увидел Фариа. Старый интриган лежал на кровати,
позаимствованной кошмаром из нашей палаты. И он был мертв. Его профиль
с твердым подбородком и прямым носом выделялся на фоне стены. Между
веками — две черные щели. Лицо и кисти рук отливали смертельной бледностью
даже в мглистой атмосфере того сна.
И вдруг я понял, что это не сон. Мертвый Фариа вновь посетил меня,
расположившись на Карлушиной кровати. Я повернулся набок, чтобы получше
разглядеть его. Реальность происходящего казалась незыблемой. Луна истекала
за окном лимонным соком. Никакой туманной дымки сна, никакого некрополя,
никакой неопределенности. Все предельно материальное и знакомо до мелочей —
от царапин на стене до легких позывов к мочеиспусканию. Мне показалось
даже, что от дохлого старика доносится запах разложения.
— Урок первый, — произнес голос Фариа над моим левым ухом. — Мертвое
иногда возвращается к жизни.
Он еще не договорил, а я уже дернул головой, рискуя повредить свои
шейные позвонки. Сзади — никого, если не считать сопящего в двух метрах
от меня Глиста. Никого; даже не было намека на скользнувшую за спину тень.
— Не крути головой, сопляк, — сказал Фариа. Голос по-прежнему
доносился из некоего места, находившегося чуть позади и выше моего
левого плеча.
— Да, я именно тут. Рядом с твоей смертью. Мы подружились. Я уговорил
ее подождать.
С меня было достаточно. Ах ты, думаю, Дон Хуан* гребаный! Мало того,
что дни мои тоской зачеркнуты, так ты мне будешь еще и ночи поганить!..
И тут до меня дошло, что я, возможно, сам с собой в эти игры играю.
Культивирую интеллектуальный онанизм. Мозги мои сдвинутые уже начинают мне
подлянку подкладывать. Что-то с этими мозгами происходит — что-то
страшное... Захотелось пальцы сквозь череп просунуть, запустить их в это
самое серое вещество и разодрать его ногтями!..
* Дон Хуан — индейский маг, учитель Карлоса Кастанеды.
Должно быть, я на кровати вскинулся; сетка взвизгнула так, что Глист
проснулся. Выматерился и уставился на меня, как затраханный филин:
— Макс, ты там дрочишь, что ли?!
Я хотел ответить. Даже рот открыл. И в этот самый момент сообразил,
что Глист должен видеть не только меня, но и мертвеца, лежавшего на
соседней кровати. Но "менструаторщик" только похлопал заплывшими
глазками и внезапно сел. Такое с ним бывает. Я взвыл про себя — Глиста
потянуло на ночной разговор.
Раньше я его слушал бы. Из какой-то дурацкой человеческой
солидарности. Но сейчас я понял, что эта солидарность утопит меня в море
слов. Я не мог позволить себе утонуть. Я чувствовал, как мертвые и живые
тянут меня ко дну. Из лучших побуждений. Вместе умирать легче.
— Заткнись! — рявкнул я. В последнее время моя речь не отличалась
разнообразием. — Ложись спать. Спать!
Даже если он был полным придурком, то не мог не заметить мертвого
старика на кровати. Тот находился в трех-четырех метрах от него, но его
взгляд скользил, как по пустому месту.
Не говоря ни слова, Глист приготовился уткнуться мордой в подушку.
— Стой! — внезапно сказал я. Хотелось, черт возьми, полной
определенности. — Куда подевался Карлуша? Кровать пятые сутки пустая...
Глист посмотрел на меня с легким сожалением. Добрый он все-таки
парень. Чувствительный.
— Ты приехал, чувачок, — сказал он радостно. — Все! Последняя
остановка. Здоровья нет и уже не будет! Завтра тебе просверлят в головке
маленькие дырочки. Здесь, здесь и здесь...
Его палец оказался возле моего виска, показывая, где именно завтра
появятся маленькие дырочки...
— Спи, скотина, — сказал я, отворачиваясь. На всякий случай я
протянул руку и потрогал холодную ладонь мертвого старика. На ней остались
углубления от моих ногтей. Этот труп был не менее реальным, чем я сам.
— Хочешь перебраться на Карлушину кроватку? — спросил сзади Глист.
Я дернулся, и Глист тотчас же забился под стену. Раньше он меня не
боялся (как можно бояться дистрофика, в котором осталось пятьдесят пять
килограммов костей и дряблой кожи?), однако в последнее время начал
уважать старших.
...Прошло минут десять, а может быть, двадцать. Я неотрывно смотрел
на труп. Казалось, от него исходит холод, и волна омертвения медленно
распространялась по моим конечностям...
Потом веки Фариа дрогнули. Я увидел, как заблестели уголки глаз. Губы
набухали кровью. Восковая фигура постепенно превращалась в человека. С тихим
хрустом распрямились пальцы... Впервые в жизни я наблюдал, как зарождается
дыхание. Легкое, совершенное, глубокое — дыхание существа, пьющего прану.
Для него не существовало помех в виде железобетонных перекрытий и толстых
кирпичных стен. Звезды истекали дармовой энергией, ею было пронизано
поднебесное пространство. И труп возвращался к жизни...
Фариа сел на кровати легко и бесшумно. Он двигался так, словно
перетекал в новую форму. Я понял, что могу простить ему многое, если не
все. Он смотрел на меня с безграничным превосходством, будто был
сверхсуществом со звезд или из поповских легенд. Я начинал верить ему,
хотя считал, что уже не способен поверить никому.
— Урок второй, — сказал Фариа, который еще минуту назад был
мертвее глиняных табличек из Мертвого моря. — Ты должен научиться
оставлять свое тело — это опыт фиктивного бессмертия. Тогда ты перестанешь
бояться; это придаст тебе неуязвимость...
Мне снова захотелось послать его к черту. Он болтал, как
проповедник, — но я не знал никого, кому помогли бы одни только слова.
Тогда он начал действовать. Его действие, поначалу незаметное, расплющило
мое "эго" и перевернуло всю мою жизнь.
6
Нечто оказалось совсем близко от меня. Оно было невидимым, но я
ощущал его присутствие. Оно проникло внутрь — поверьте, это было совсем
не так приятно, как соединиться с женщиной, и гораздо хуже, чем появиться
голым в каком-нибудь кабаке.
Я почувствовал себя эксгибиционистом поневоле. Тому, что оказалось
во мне, было плевать на мое тело — и впечатление было таким, что оно
равнодушно вертит в своих бесплотных пальцах мою нагую душу — вертит,
как никчемную стеклянную безделушку, которую кто-то тщетно пытался выдать
за бриллиант...
Когда я немного привык к этому и посмотрел на Фариа, то снова увидел
омертвевшего старика. Он не дышал; его тело окаменело в устойчивой позе;
улыбка застыла на губах — от нее веяло неземным покоем. Счастливый корм
для червей. Будда всех шизофреников, тщетно жаждущих спасения.
Его сущность, не вполне человеческая, находилась во мне, слилась со
мной. Он стал частью сознания, к которой прилепилась моя трепещущая
душонка. Через мгновение я почувствовал, что меня вынимают из тела, словно
руку из перчатки. Легкое смещение, неописуемое изменение, неуловимо
отличающееся от любого мыслимого движения, — и вдруг я стал намного больше
того, чем был. Я смотрел во все стороны миллионами глаз, но лишь с огромной
натяжкой это можно было назвать "зрением"... Я испытывал невероятное
облегчение. Я осознал, что колодки плоти — это предельное зло, подлинное
проклятие, худшее и самое совершенное изобретение дьявола. Так мне
казалось тогда... Сейчас я так уже не думаю.
...Справа и подо мной находилась моя бритая голова. Я впервые увидел
себя со стороны и ужаснулся. По правде говоря, ужас мне внушала мысль о
том, что рано или поздно придется возвращаться. Зачем? Не знаю. В этом
была некая предопределенность, прекрасно переданная вульгарной фразой:
"за удовольствие надо платить".
Существо, вытряхнувшее меня из полутрупа, повисло где-то рядом,
но слова "рядом", "справа" и "под" не совсем верны. Они обозначают
относительное местоположение в пространстве, а "там" не было ничего
подобного. Другое дело, что я не мог оценить значение этого странного
опыта, как кролик, которого запустили в космос. Да, умереть теперь было
бы полегче, но не жить — вот в чем вся штука! Иное существование — оно
просто ИНОЕ, а как быть с ним, этим тараканом в банке, ничтожным насекомым
по имени Максим Голиков?..
Треклятый Фариа наверняка почувствовал что-то и поэтому отпустил
меня. Вне его защиты я ощутил потерянность — дичайшую, жуткую,
непреходящую. Даже сравнивать ее с человеческим отчуждением было
кощунственно. На изнанке жизни господствовали абсолютный холод, полное
запустение. Я был слепым детенышем, навеки утратившем мать. Да и была ли
она вообще? Здесь никто не рождался, но кое-кто умирал... Потусторонние
течения медленно переносили призрачный прах. Сознание мутилось,
подверженное мертвенным влияниям... Тут было гораздо, неизмеримо хуже,
чем в любой, самой страшной земной тюрьме. Потому что не было конца
страданию. Даже в прахе тлела ужасная истина...
Если бы не Фариа, я, наверное, сгинул бы в том мрачном океане без
берегов и островов, и носился бы, словно Летучий Голландец, — черный
сгусток, навеки замороженный ужасом. Фариа, этот нелюдь, природа которого
оставалась для меня тайной, был непрочной опорой, но единственной. Мне
ничего не оставалось, как только цепляться за него из последних сил,
пренебрегая дурацкой логикой, расшатанным рассудком, предательской
памятью. И еще я понял, что Клейн не обманывал меня в самом важном. То,
о чем раньше я знал лишь понаслышке, теперь пришлось испытать самому...
В первый момент "возвращения" мне показалось, что я — легкий и
зыбкий, как свет, — пытаюсь втиснуться в голема. Мучительная сухость,
тяжесть, безжизненная глухота глины... Неподвижность, неспособность
сопротивляться, чудовищная слепота...
Все это длилось целую вечность, пока я не поднес к лицу одеревеневшую
белую руку и не начал пальцами открывать свои веки...
7
А потом Фариа исчез на долгие два месяца. Еще никогда ожидание не
казалось мне до такой степени невыносимым. Время тянулось, как жевательная
резинка, оставленная проституткой на стойке бара, и внушало такое же
отвращение. И нарастал страх — оттого, что ничего не происходило... В
первые дни после "урока" я ощутил прилив энергии, ненужной и почти
нежеланной для моего цыплячьего тела. Она не могла найти выхода и начала
понемногу пожирать меня изнутри, превращаясь в отработанный шлак отчаяния.
Тот "урок" ничему меня не научил; по крайней мере, я так думал. Я был
свалкой ядовитых отходов собственного цинизма. Я чувствовал себя слишком
жалким, уже неспособным сыграть в ту игру, в которую втягивал меня Фариа...
Слишком поздно, слишком поздно... — в те дни я понял, что это значит:
слишком поздно... Все в этой жизни приходит слишком поздно — и настоящая
любовь, и ненависть, и признание, и падение, и вера, и безверие, и успех, и
даже избавление. А кое-что не приходит никогда, но если ты наконец смиряешься
с этим, то оказывается, что и смирение твое безнадежно запоздало.
Проклятье, кажется меня клонит в тошнотворную литературщину. Тут
существует опасность впасть в маразм, что мне, человеку с отклонениями,
в общем-то простительно. Когда пишешь слишком много, писанина неизбежно
становится "вещью в себе", и поневоле начинаешь ловить кайф, если
получается неплохо. Так я открыл, что мне не чужд главный грешок всех
писак: они относятся к своим опусам слишком серьезно... Ну ничего, это
ненадолго — скоро для ручки и бумаги не останется ни времени, ни желания.
И все-таки я не угомонился и тренировался, когда меня оставляли в
относительном покое: чаще по ночам, в своей коечке, а днем в сортире или в
душевой. В последнем случае — в присутствии "доберманов". Стоя за тонкой
перегородкой, я слышал их зловонное дыхание сквозь плеск воды. Они
возбужденно истекали слюной. Так на них действует наше голое беззащитное
мясо. Кроме того, все мы трусливо излучали жертвенность. Нам повезло, нам
очень повезло, что среди наших санитаров не было "голубых"!..
Честно говоря, мне больше ни разу не удалось выйти из тела. Может
быть, страх въелся глубоко в сознание, может быть, грехи в рай не пускали.
Фариа, я плохой ученик! И, наверное, ты правильно сделал, что бросил меня к
черту...
Между тем кое-какие печальные события все же имели место. Пока я был
всецело поглощен собой, очередной персонаж безвозвратно исчез со сцены с
кафкианской необъяснимостью и обреченностью. На этот раз "сенбернар"
почему-то решил промыть мозги моему собрату по перу. Наверное, тот
действительно перегрелся, пытаясь запомнить собственный бред.
У меня появилось иррациональное чувство, что я стою в очереди на
уничтожение. Зло, неведомое, но неотвратимое, как падение гильотинного
ножа, подкрадывалось все ближе, вернее, меня самого тащил под нож
дьявольский конвейер. Люди, покорные, как телята, которых ведут на убой,
стояли на конвейере впереди и позади меня. Все знали: те, кто впереди, не
возвращаются. И каждый заклинал судьбу: "Только не я, только не я, только
не я! Ведь я счастливчик с детства..." Спи спокойно, счастливчик! Тебя
уже сожрали псы и запили твоим благодушием. Мне кажется, будто я еще
слышу твой шепот, но это какой-то другой, столь же неисправимый дурак
надеется на чудо...
Я пытаюсь снова и снова сойти с конвейера. В темноте безлунной
ночи, выкалывающей глаза, я отказываюсь от своей привязанности к телу,
презираю этот ни на что не годный инструмент, не оставляю нелепую надежду
извлечь силу из пустоты... Я не знаю, поможет ли мне это сбежать, вернуть
ту, которую я люблю, или хотя бы обрести самого себя...
8
Наконец-то появился этот клятый аббат!
Я думал, что мы репетируем тихий мирный побег, и старику останется
только в нужный момент выдернуть меня из моего полудохлого организма.
Правда, существовала опасность очнуться где-нибудь в больничном
холодильнике со вскрытым животом и увидеть рядышком на полочке
собственные мозги, но, как говорится, кто не рискует... Ненавижу
"шампанское"! Не-на-ви-жу этот газированный сок!!
Должен заметить, что граф Монте-Кристо из меня никакой. О мести
не могло быть и речи — я даже не знал, кому мстить. То, что люди были
всего лишь марионетками, а ниточки от них тянулись в другой мир, я
понимал прекрасно, однако симпатии к двуногим и к самому себе это не
добавляло. На свободе я был бы обречен на новое бегство, непрерывное бегство.
Причем с обязательной перспективой уничтожения. Даже Клейн не спасся, а я
был слепым щенком в сравнении с ним...
Но, оказывается, я ошибался, намереваясь отлежаться в гробу, пока
смерть будет обделывать мои делишки. Тихого ухода не получилось; как и
масон, этот новый "союзничек" ни во что не ставил мой покой и мое
желание остаться невинной, незаметной овечкой и малопривлекательной
мишенью.
...Он появился в конце мая, когда жизнь и весна тщетно бились о
грязные стекла наших окон. Зелень была, как осадок на дне пивной бутылки,
а небо — как застоявшаяся вода в бассейне. Голоса птиц звучали приглушенно,
и затерянно выли в утреннем тумане заводские гудки...
В нашу палату все еще никого не подселили, и мы оставались впятером:
я, детоубийца Морозов, Самурай, Потный и Глист. Самурай, извращенец,
поочередно спал на освободившихся коечках; видимо, это давало ему иллюзию
выбора. Потом кто-то из дежуривших ночью "доберманов" заметил это, и
Самурай вынужден был усвоить команду "место". Его дрессировали
довольно-таки негуманным способом...
А я был послушен и терпелив, как никогда. Усыплял бдительность, чертов
конспиратор... Воскресные прогулки не были отмечены подарками судьбы —
"доберы" предпочитали слушать спортивные новости, репортажи с футбольных
матчей или совсем уж попсовую лажу, которая приторным тающим сиропом
стекала по их стоячим ушам.
По ночам стало чуть полегче. Кошмары продолжались, но как бы
отодвинулись в сторону: я наблюдал за ними со стороны — одинокий зритель
в собственном кинотеатрике ужаса. Сломанный проектор воспроизводил
рваные куски, темный зал был полон тревожного и зловещего ожидания, а на
экране мелькали тени ощущений, призраки желаний, беспросветные кляксы
страха...
В одну из таких ночей фильм прервался. Я лежал во мраке, спеленутый
покорностью, и уже не пытался прикидываться трупом.
— Урок третий, — произнес голос Фариа, и я почувствовал себя так,
словно, блуждая в глухом лесу, наконец нашел дорогу к дому. Как мало
надо человеку, чтобы зацепиться за надежду! Иногда достаточно услышать
призрачный голос в темноте.
— Урок третий. Концентрация. Сила без концентрации бесполезна и не
может быть проявлена...
Я поискал его взглядом. Была ночь новолуния, поэтому видел я
немного — только чей-то силуэт на пустой кровати. Тихий голос звучал, как
странная музыка; я не очень вникал в смысл слов. Давно устал от мертвой
мудрости. Слова "сила", "концентрация", "проявление" оставались
абстрактными до отвращения.
"Включился" я только тогда, когда Фариа заговорил о конкретном.
— Какое оружие тебе нравится? — спросил он вдруг. Что ж, поболтать
на эту тему я люблю.
— Огнестрельное было бы неплохо.
Мне показалось, будто он разочарованно хмыкнул и дальше разговаривал
таким тоном, каким уговаривают недоумка проглотить завтрак.
— Что именно?
Конечно, я вспомнил свою любимую пушку, выручавшую меня дважды, нет —
трижды! Черт возьми, я любил ее почти так же сильно, как родную мать, —
ведь она подарила мне целых три жизни, — а сеньора Беретту почитал, как
родного отца.
Фариа вдруг перевоплотился во фрейдиста-психоаналитика и понес
какую-то чушь:
— Итак, тебе нравятся пистолеты... Ты не задумывался, почему?
Может быть, ствол напоминает тебе пенис, выстрел можно сравнить с
семяизвержением, а следующий за ним разрушительный результат есть
символическое проявление агрессивного мужского начала?..
[01] [02] [03] [04] [05] [06] [07] [08] [09]
