[01] [02] [03] [04] [05] [06] [07] [08] [09]

     ...
     "Сенбернар" появился в палате со свитой из двух жлобов, немного
попыхтел, приказал Шуре зачем-то открыть рот, едва скользнул по мне взглядом,
указующим перстом обозначил очередную жертву и увел с собой Карлушу. На
спецобработку. Не знаю точно, что это такое, но после процедуры каждый из
"менструаторщиков" становится очень тихим. Примерно на неделю. По-моему,
кто-то все же передает им наркоту...
     Мои догадки лучше держать при себе. Тем более, что скоро меня
поведут на воскресную прогулку. "Прогулка" — это одно только название
и вместе с тем особо изощренное издевательство. Гуляю я по глухому
бетонному коридору длиной никак не меньше двухсот метров. Не знаю, куда
он ведет, должно быть, прямиком в ад. Приставленному ко мне "доберу"
даже лень за мной следить, и он оставляет меня здесь одного на час.
     Бежать некуда, если вы не веселое привидение Каспер и не умеете
проходить сквозь стены. За дверью — комната санитаров, где они режутся
в деберц, пьют спирт, а по ночам трахают пациенток. В основном, тех,
которые не могут пожаловаться Святому Бернару, или тех, которые сами
хотят. Насколько мне известно, ни одна еще не проговорилась...
     Прогулки эти я ненавидел, но понимал, что двигаться надо. Четыре года
в психушке — слишком долгий срок, чтобы действительно не сойти с ума. Но
время — иллюзия, и рассудок иногда возвращается, как бродяга-зомби в свою
разрытую могилу... Хуже было то, что я превратился в скелет, обтянутый
кожей. По правде говоря, я здесь совсем зачах. Иногда я шепчу себе: "Слушай,
кретин, если ты собираешься когда-нибудь выйти отсюда или сбежать, тебе
нужны силы". Для побега нужны силы, даже для надежды нужны силы, но
откуда им взяться?.. Я пытался отжиматься от пола и подтягиваться на
оконной решетке. Однажды за этим занятием меня застал ретивый "доберман".
В течение двух недель я не мог ничего делать руками. Даже жрал с трудом.
Вилку держал в кулаке, как трехлетний. А теперь представь меня в туалете...
Представил? Отдыхай...
     Потом я пробовал снова — и слишком шумно пыхтел по ночам. Дали еще
раз — понял, что Шура Морозов не дремлет. Прикончил бы тварь, да сил
нету... Мышцы дряблые, ноги дрожат, в голове постоянный шум... Недолго мне
осталось, люди...
     Так вот, о прогулках. Не знаю, почему, но выводят меня одного. Никто
другой в нашей палате подобной привилегией не пользуется... С некоторых
пор в комнате у "доберманов" появился приемник. Гулять стало чуть
веселее. Сегодня услышал одну из новых музыкальных станций. И надо
же — повезло! "Full Tilt Boogie Band" как раз играли "Заживо
похороненный в блюзе". Верно сказано, без балды. Заживо похороненный — это
я и есть. Чуть не завыл. И такая меня тоска взяла — хоть головой об
стену!..
     Ну нет, думаю, суки, — не дождетесь! Собирал себя по крупицам, по
кусочкам. О маме вспомнил, о тебе, Ирочка, стерва (ты-то хоть жива еще?
как я тебя хочу!), об этом кретине Клейне, который втравил меня в это
дерьмо, ну и, конечно, о тебе, господин писатель, раззвонивший обо всем в
своей дурацкой книжонке! Спасибо еще раз, удружил! Теперь ничего не
стоит меня вычислить. Надеюсь только на то, что Виктор книг не читает, или
на то, что я для него — пустое место. Шлак. Живой труп. Смешная, конечно,
надежда, но пока еще живу...
     Кстати, надо будет письмо накалякать писателю, предупредить беднягу.
А то ведь грохнут ни за что, и станет мне совсем одиноко. Все, решено —
напишу письмо. Только как его отправить? "Доберы" злобствуют, а из наших
вряд ли кого в обозримом будущем выпустят...
     Кое-кто полагает, что у меня паранойя. Я всех своих соседей по палате
задолбал — почти все время торчу возле окна. Наблюдаю. Странный я чувак —
сбежать отсюда все равно невозможно. Да и некуда мне бежать. Но наблюдаю.
Жду машину. Или вертолет. Или еще что покруче — ОНИ способны на все.
     Вообще-то соседи правы — свет я им, конечно, заслоняю. Хотя какой
тут, к чертям собачьим, свет?! Писателишка не ошибся — стекла грязные,
мухами засиженные, и оттого кажется, что весь мир дерьмом облит. А когда
кажется, значит, так оно и есть. Такой вот незрелый буддизм...
     Пейзаж, между прочим, тоже невеселый. Решетки, чахлые деревья,
грязно-красный кирпич. Ирку я, правда, ни разу не видел — тут писатель
наврал. Впрочем, прощаю. Я же понимаю — художественный вымысел.

				3

     Только что написал цифру "3", но тут-то и завертелась карусель,
тут-то все и началось.
     До этого я не жил, а тихо гнил, коптил не небо даже — потолок.
Все изменилось за какую-нибудь пару месяцев. Спасибо тебе, неизвестный
благодетель, кто бы ты ни был и где бы ты ни находился! Спасибо. Проси,
что хочешь, — все отдам, все сделаю. Скажешь идти куда-нибудь — пойду.
Если завтра попросишь душу — отдам и душу. Только жизнь мою не проси. Ради
жизни я и помощь твою принял... Если найду Ирку, не проси ее у меня — не
отдам. Ну не такая же ты сволочь, чтобы Ирку у меня забирать, правда? Зачем
тебе женщина? А Ирка всего лишь женщина, куколка моя любимая — две руки,
две ноги, теплая влажная щель между ног (черт, так и до рукоблудия
недалеко!) и килограммов так под шестьдесят тщеславия. Тоже, между прочим,
жертва. Только это нас и сблизило, когда она еще наложницей Виктора была.
Шлюха продажная, но не могу без нее!..
     Что сказать о первой ночи, когда появился тот старик? Обычная была
ночь, необычные сны. Описывать бесполезно. Девки, само собой, снились,
только на самом интересном месте все хорошее заканчивалось. Меня
бесполезно суккубами пугать — у меня ад еще до полового акта начинался.
     Не знаю, как можно терзать нечто бесплотное, но именно это
происходило в кошмарах. Плоти нет, и нет боли. Зато есть кое-что похуже.
Распад личности. Осознание того, что уже не существуешь. Черные птицы по
кусочку склевывают мозг, гигантский каток раскатывает его в лист
бесконечно малой толщины, и штамп с твоим именем выбивает в нем черные
дыры, пожирающие остатки света...
     Той ночью я проснулся после того, как нашел на сковородке Иркины
глаза.
     ...
     ...За окном висела половинка луны — знаете, такая кисло-желтая,
печальная, голая. Я вытер пот со лба, отдышался, прислушался... Морозов
деликатно сопел в свои две дырки; Потный во сне постанывал, один раз даже
ручонку вскинул. Остальные, включая господина писателя, пускали слюни в
объятиях Морфея. Должно быть, объятия были ласковые, а руки у Морфея —
пухленькие, как у той бабы, с которой мы в девяносто втором в вагончике
канатной дороги...
     Стоп. Это к делу не подошьешь. Итак, я прислушался, а затем и
пригляделся. Свет луны был мглистый и рассеянный, словом, дорогу в туалет
найти можно. Я ее, правда, давно отучился по ночам искать. "Доберманов"
с такой чепухой беспокоить нельзя. Не для того у них ночные дежурства,
чтобы сопровождать в сортир каждого придурка, которому отлить захочется.
Так что выбора нет... Даже Самурай предпочитает терпеть, а у него
недержание конкретное.
     В общем, никакую дорогу я не искал. Просто смотрел на лунную нашу
палату и потихонечку осознавал: что-то не так. Потом вспомнил, и мне стало
не по себе. Казалось бы, глупо, но кое-чего я еще боюсь. У меня даже руки
похолодели. Карлуша-то с процедуры не вернулся...
     Я как-то сразу понял, что все, нет больше нашего Карлуши. Загнулся
бедняга — или загнули, но ему это уже без разницы. Остались
"менструаторщики" без барабанщика.
     Я себе мало доверяю. Почти совсем не доверяю. Однако на этот раз был
уверен в том, что не ошибся. Еще труднее было спорить с тем, что я увидел
на прибранной Карлушиной коечке.
     Она стояла в углу, справа от моей. На ней лежал старик, повернувшись
ко мне лицом. Глаза под густыми бровями были открыты и, не мигая, смотрели
на меня. Длинная черная борода свисала до пола, а седые волосы почти
полностью покрывали подушку. Лицо казалось изможденным, как у заключенного
из "Дахау", но во взгляде была безумная сила.
     Понятное дело, я тут же хотел вонзить себе ногти в брюхо. Для
проверки. Поскольку моя левая рука находилась в этот момент чуть пониже
(девки-то мне все-таки снились), то боль была такая, что я чуть не
подскочил и даже сдавленно завыл. Чуткий наш Шура заворочался, почмокал
губами, но не проснулся...
     Старик продолжал все так же спокойно смотреть на меня. В то, что
его поселили в палату ночью, а я ничего не слышал, поверить было трудно.
Вернее, невозможно, но рассудок еще цеплялся за какие-то рациональные
объяснения... Новый пациент был облачен в живописные лохмотья. До меня
стало доходить, что если это и сон, то из тех, Клейновских, которые не
отличишь от реальности, пока не перенесешься куда-нибудь еще...
     И вдруг старик поманил меня к себе пальцем. Я еще не совсем
очухался и никак не отреагировал. Тогда он бесшумно встал, бесшумно
подошел и бесшумно присел на краешек моей кровати. Я отодвинулся, но
недалеко. На гомика он был мало похож, а на убийцу тем более. Хотя
последняя фраза есть еще одно свидетельство моей безмерной наивности.
     Короче говоря, прятаться от него под матрас или устраивать родео
в палате было бессмысленно. "Кончай меня, дедушка!" — подумал я
наполовину в шутку, наполовину всерьез.
     И тут он, будто в ответ, дал мне пощечину.
     Я охренел. Ладонь у него была маленькая, холодная и твердая; глаза
сияли, как у пророка, а губы кривились в брезгливой гримасе.
     — А вот это уже хамство... — начал я вполголоса и протянул руку,
чтобы пересчитать дедушкины вставные зубы. И что вы думаете — я не сумел
его ударить! Понимаю, что надо, а не могу. Могу, но не хочу. Кстати, это
почти одно и то же...
     Я сразу же вспомнил Харьков, свою старую квартирку. Тогда подобный
фокус мне показывал Клейн. Правда, масон, надо отдать ему должное, обошелся
без рукоприкладства. Наверное, положение мое в те денечки было не такое
паршивое. Вам судить — в книжке об этом эпизоде почти правда написана...
     Невероятные глаза старика видели меня насквозь. Они препарировали
душу с той же безжалостностью, с какой скальпель вскрывает тело. Вся моя
несостоятельность, несовершенство, смехотворность моих самооправданий
оказались как на ладони. Самому себе я представлялся вывернутым наизнанку.
И в течение минуты не смел пошевелиться. Лучи, падавшие из чужих зрачков,
пришпилили меня к месту, как булавки бабочку. Зрачки светились, будто
фосфоресцирующие шкалы приборов, а приборы эти показывали приближающуюся
катастрофу.
     — Пошел ты! — сказал я, злобно скрипя зубами.
     Никогда, ни на одну минуту не хотел я признавать над собой чьей-нибудь
личной власти. Если кто-то пытался давить на меня, я либо вступал в борьбу,
либо уходил в сторону. Никому не лизал задницу. И не стучал лбом в стену...
Кое-кто считает, что я много потерял. И не сделал карьеру. И остался никем.
И у меня нет так называемых "друзей". Но это мнение придурков, которые
регулярно упражняют свой язык...
     Однако есть еще власть общества и системы. Эта власть безлика и
размыта. Ее давление неизбежно, удушающе и неумолимо. День за днем
система лепит из тебя то, что ей нужно. Деталь. Всего лишь одну из
миллионов. Лепит в точном соответствии с шаблоном. И в конце концов вылепит,
можешь не сомневаться... Необитаемые острова, полинезийский рай, тибетское
вольное молчание — лишь призраки, образы-тени, окаменелости на зыбком дне
твоего запуганного, раздавленного "я". Ты — стертая "индивидуальность",
ограненная дешевка. Поэтому ты никуда не убежишь, а я буду слушать твои
жалобы до самой смерти. И смеяться.
     Ничего такого старик, разумеется, не сказал, а я не успел подумать.
Наверное, это было лишнее. Он улыбнулся, но глаза его не потеплели и не
стали менее безжалостными. Блеснули зубы. Я заметил себе, что у него хороший
дантист.
     — В тебе еще достаточно злобы, сопляк, — тихо проговорил старик.
У него оказался глухой, приятный голос, без этих противных, визгливых
старческих ноток.
     — Доволен? — спросил я. — А теперь катись!
     Со мной происходило что-то непонятное. Почему-то я не хотел поднимать
шум и обнаруживать присутствие этого старика, оскорбившего меня. Хотя
"доберманы" наверняка отбили бы у него желание вести ночные беседы. Беседы,
кстати, отнюдь не душеспасительные. Сомневаюсь, что они могли иметь лечебный
эффект. Тем не менее, я покорно лежал и слушал его бред. Или бредил сам.
     — Ты хотел бы выйти отсюда, сопляк? — спросил старик уже без
улыбки.
     Я пропустил его дурацкий вопрос мимо ушей и задал свой:
     — Кто ты такой?
     — Если тебе будет легче, жалкое создание, то назови меня как-нибудь.
Давай поиграем в эту игру — тебе ведь кажется, что у тебя бездна времени.
Какие имена тебе нравятся? А какие звуки?
     — Много понта, старик! — сказал я. — Сделай что-нибудь, а не
трепись.
     Он покачал седой головой. Волосы у него были длинные, белесые и
жидковатые, как у престарелого Игги Попа. Я окончательно убедился в том,
что он не из наших. С таким хайром тут не держат. Я безуспешно пытался
угадать, откуда он взялся. И все время я продолжал искать себя в выпуклых
сияющих зеркалах его глаз...
     — Мой вопрос не такой уж глупый, — проговорил старик с отсутствующим
видом. — Разберись в себе. Может быть, ты не так уж мечтаешь выйти? Когда
хотят — делают... Снаружи страшно — ты не забыл? Охота продолжается...
     Он задел меня за живое. За ОСТАВШЕЕСЯ во мне живое. Оно было
похоронено где-то в непроницаемом саркофаге моей неврастении.
     — Кто ты, старик? Я не шучу... — Голос у меня стал хриплым, как у
Леонарда Коэна, вдобавок повредившего связки.
     — Скажем, так: я помогаю освободиться.
     — Кому?
     — Слабым. Глупым. Тем, кто считает себя бедными и несчастными.
     И тут меня осенило. Я понял, кого напоминает мне этот клоун в его
маскарадном тряпье. Я испытал даже какое-то облегчение, когда все
превратилось в буффонаду. Однако радость узнавания оказалась недолгой.
Потом меня будто обухом ударило. Разочарование было глубоким и болезненным.
Мой чердак уже никуда не годился — в нем поселились призраки и фальшивые
надежды.
     Но старик не исчез. Он по-прежнему сидел передо мной — дряхлая
плоть, излучавшая сверхъестественную, опрокидывающую силу.
     — Фариа! — сказал я со всей издевкой, на которую был способен. — Я
буду называть тебя Фариа, ты, обезьяна! Я понял тебя. Я прекрасно тебя
понял. Теперь я буду ждать, пока ты сдохнешь, и посмотрим, что будет
дальше!..
     На него это не произвело никакого впечатления. Он был выше моей злобы
и мстительности и безмерно выше моей боли. Страдание не могло вызвать в
нем жалость — он действительно считал страдание следствием человеческой
глупости и бесконечного несовершенства...
     Он встал и направился к окну. Прошел сквозь решетку и растворился в
лунном сиянии.
     — Жди, — донесся до меня его голос, и одно только это слово убило
во мне остатки иллюзий.

				4

     Я заснул только под утро, да и то от усталости, поэтому пробуждение
было тяжелым. Явь казалась мутной, как вчерашний суп. Троица из
"Менструального цикла", обнаружив отсутствие Карлуши, нестройно выла
"You Gotta Move" на плохом английском. Видимо, в знак протеста. Их вой
разбудил меня.
     Я оторвал голову от тощей подушки и спросил сквозь сон:
     — А где этот мудак Фариа?
     Через секунду до меня дошло, что я ляпнул не то. Рокеры заткнулись и
уставились на мой зевающий рот. Шура Морозов тут же нацелил на меня свои
востренькие глазки. Псих — а чует, где жареным пахнет! Писатель глядел с
тревогой за судьбы человечества... Очевидно, все пятеро решили, что я —
следующий кандидат на промывание мозгов. Потенциальная жертва лоботомии.
Макмерфи* доморощенный...


* Макмерфи — герой романа Кена Кизи "Полет над гнездом кукушки".


     Действительно, я засиделся в палате. В последний раз к моей черепушке
подсоединяли электроды месяцев шесть назад. Мне повезло — меня пока что
изучали, а не "лечили". Дело в том, что моя болтовня подтверждалась
некоторыми фактами — трупами в "Черной жемчужине" и в парке, разбитыми
тачками и так далее и тому подобное (читайте о моих подвигах в
вышеупомянутой книжонке). Менты пытались разобраться, но, поскольку
заявлений от потерпевших не поступало, бросили. Меня они потерпевшим не
считают...
     — Ты это о ком, старичок? — ядовито спросил Глист. — У нас, между
прочим, траур. А ты, значит, поц невзрачный...
     — Заткнись! — бросил я, и впервые за четыре года Глист не огрызнулся.
Это было настолько странно, что наводило на размышления.
     Жалко, что в нашем узилище нет зеркал — давненько я не лицезрел свою
физиономию. Иногда, в солнечный день, если поднапрячься, можно увидеть свое
отражение в оконном стекле — неясное и испещренное мушиными экскрементами.
Я попробовал сегодня и увидел бледного бритоголового призрака со впавшими
щеками, заросшими недельной щетиной. Глаза провалились так глубоко, что
я не мог разглядеть зрачки; только две точки ослепительно сверкали, словно
частицы солнца. Их блеск был странным и неестественным.
     ...
     Понедельник — просто день, незаметный в бесконечной череде таких
же серых дней. Я давно перестал их различать. Это у господ писателей
понедельник — день тяжелый. Наш кадр, например, с утра до вечера ходил
туда-сюда. Сочинял. А то, что сочинил, пытался выучить наизусть.
Зачем — непонятно, но, должно быть, питает иллюзии. Хочет потомство
осчастливить. Однако, похоже, потомство останется несчастным.
     Дело в том, что "сенбернар" запретил давать нашему писаке ручку и
бумагу. Оставил без средств производства. Дескать, ручкой можно глаз
выколоть. Мне кажется, что при желании глаза можно лишить и пальцем.
Хорошо, что я этого "сенбернару" не сказал — он бы нас всех точно
изувечил. И лакали бы мы тогда суп из мисок, как натуральные бобики...
     В общем, писатель ходил и бубнил себе под нос (память у него хреновая),
Шура Морозов мозаику из бумажных обрывков складывал (вырвал, скотина,
страницу из моего Мастерса), "МЦ" затянули "Протопи ты мне баньку
по-белому", пока не появились "доберы" и не настучали им по ушам.
     Нас построили в шеренгу — и в сортир. Затем в столовую. Ем я все
меньше и меньше. Наверное, сказывается недостаток движения и секса.
Особенно секса. Даже со здешней убогой порцией мне уже не совладать.
Скоро рассыплюсь в пыль, как мумия. Ну и черт с ним, с этим Максом, —
самому, признаться, надоел до чертиков. Растение, простейшее, амеба...
     ...Весь тот день я думал о ночном госте. Пытался убедить себя в том,
что не было никакого гостя. Но даже если так, то что означала эта
галлюцинация? Почему я придавал ей такое значение — в отличие от всего
остального? У меня бывали кошмары и пострашнее. Кошмары — и никаких
надежд.

[01] [02] [03] [04] [05] [06] [07] [08] [09]